Двадцать лет назад, 15 июля 1997 года, при загадочных обстоятельствах был убит основатель модной империи Versace, создатель культа супермоделей, выдающийся кутюрье Джанни Версаче.

«Караван историй» рассказывает о жизненном пути маэстро и обстоятельствах его преждевременной смерти.


Выстрелы прозвучали на Оушен Драйв, в богемном районе Майами, в девять часов утра 15 июля 1997 года. Немногочисленные в это время прохожие даже не сразу поняли, в чем дело. Сначала они увидели Джанни Версаче, который не спеша шел по направлению к своей вилле, держа под мышкой свежие газеты. Его часто видели здесь именно в это время: знаменитый дизайнер любил по утрам пить кофе не дома, в роскошной гостиной, за застеленной кипенно-­белой скатертью и уставленной старинным столовым серебром столом, а в прибрежном кафе. Там он удобно устраивался и, прихлебывая горячий кофе, бегло просматривал свежую прессу. Потом, гуляя, возвращался домой.

Район, в котором он жил, был настолько тихим, что кутюрье поз­волял себе тут – в единственном месте мира! – ходить без охраны. Поначалу на догонявшего Версаче человека никто не обратил внимания: он шел быстро, но не бежал, как будто что-­то хотел сказать или передать дизайнеру. Никому из видевших его, включая самого Джанни, слышавшего торопливые и уверенные шаги за спиной, это не показалось подозрительным.

Вилла Джанни в Маями

Два человека: палач и его жертва – сравнялись, когда Версаче уже был на пороге виллы. Джанни сделал несколько шагов по ступенькам, ведущим к черным кованым воротам, и в это время преследователь окликнул его, а когда тот повернулся, достал из кармана пистолет, приставил его к голове дизайнера и дважды выстрелил. Затем, повернувшись, торопливо, но не срываясь на бег, пошел прочь. На свою жертву – императора мировой моды, владельца огромного состояния, который остался лежать в медленно расползавшейся под ним луже крови, – он даже не взглянул…

Само рождение во многом определило его будущую жизнь: Джанни Версаче появился на свет в небольшом городке Реджо­ди­-Калабрия на юге Италии, в костюмерной маленького ателье Francesca Versace Elle, принадлежащего его матери. Родильной палатой для нее стала крохотная примерочная. Семья жила небогато, и, чтобы хоть немного заработать, Франческа практически жила в ателье – проводила там дни, включая выходные, вечера, а иногда, если нужно было доделать срочный заказ, и ночи.

Когда начались схватки, она просто не успела доехать до роддома, поэтому первым, что увидел маленький Джанни в своей жизни, были огромные старинные зеркала, невесть каким чудом уцелевшие в боях Второй мировой, и красивые платья, висящие на блестящих металлических кронштейнах.

– Твой сын родился среди лекал, отрезов ткани и выкроек, – сказала Франческе пожилая уборщица, помогавшая принимать роды, – быть ему дамским портным.

Добрая женщина в общем­то была недалека от истины, но судьба приготовила новорожденному полную взлетов и падений жизнь, куда более драматичную, чем размеренное существование провинциального портного.

Пока его ровесники играли среди развалин, оставшихся после землетрясения 1908 года, которое разрушило Реджо­ди­-Калабрию чуть ли не до основания, маленький Джанни все свободное от учебы время проводил в ателье у матери.

Ему казалось, что Франческа гораздо больше любит его брата Санто и сестру Фортунату, которая умерла маленькой. Отсутствие материнской ласки мальчик старался компенсировать количеством времени, проведенным рядом с ней. Вскоре родилась младшая сестра Донателла, но отношений между матерью и сыном это не изменило, поэтому он по-­прежнему сидел около нее и не покидал стен ателье, даже когда его прогоняли, – делал вид, что уходит, отсиживался, спрятавшись за пыльной плюшевой занавеской или старинной, украшенной вышитыми павлинами ширмой, и снова возвращался. Став знаменитым, Версаче скажет, что абсолютно все, сделанное им в жизни, преследовало одну­-единственную цель – добиться внимания матери.

Пока же он как завороженный мог часами смотреть, как мать, благоговейно перекрестившись, раскладывает на столе ткани – переливающийся в свете электрических ламп и теплый на ощупь бархат, струящийся, словно вода, шелк, или узорчатое кружево и скромный штапель, или изнеженный батист. Вот она что­-то отмеряет старым, видавшим виды сантиметром, рисует кусочком сухого мыла силуэт будущего платья или юбки, а потом по белым линиям тяжелыми металлическими ножницами отрезает куски ткани и сшивает их на старой швейной машинке, сдувая с вспотевшего лба растрепавшиеся и приклеившиеся к нему волосы.

Но самыми торжественными моментами для Джанни были примерки, за которыми он, затаив дыхание, наблюдал, спрятавшись за занавесками. Каждый раз поражало происходившее на его глазах чудо, когда очередная скромная и ничем не примечательная клиентка матери, надев новое платье, превращалась в красавицу, гордую и статную или, наоборот, нежную и женственную. «Как, оказывается, легко быть волшебником! – думал Джанни. – Вот вырасту и тоже буду делать женщин красивыми и счастливыми, ведь одно без другого невозможно».

Любимым занятием мальчика было помогать матери. Даже возможность убрать со стола ненужные лос­кутки (из них получались замечательные пальчиковые куклы – Джанни шил их, сидя в уголке, а потом развлекал мать и ее клиенток кукольными спектаклями с забавными сюжетами) или подержать подушечку с булавками, украшенными разноцветными пластмассовыми головками, была для него настоящим праздником.

Ну а о том, чтобы давать матери советы относительно фасона очередного платья, он поначалу не мог и мечтать, пока однажды не сделал набросок нового наряда раньше, чем она. С тех пор игра «придумай платье раньше мамы» стало его любимой: иногда его вариант был хуже того, на котором в результате останавливалась она, иногда их мнение сов­падало. В то время он впервые стал позволять себе спорить с матерью, доказывая свою правоту, и время от времени сеньора Франческа вынуждена была соглашаться с сыном: его идеи уже тогда заслуживали внимания.

– Мама, почему ты не рисуешь эскизы платьев, а сразу закалываешь ткань булавками прямо на клиентке, которой шьешь платье? – сам Джанни ни на минуту не расставался с бумагой и карандашом и искренне недоумевал, как, создавая новую модель, можно обойтись без них.

– Запомни, никакой эскиз не даст тебе представления о том, будет идти платье, которое ты придумал, конкретной женщине или нет. На бумаге оно может казаться великолепным, а во время примерки выяснится, что оно заказчице категорически не идет. Когда же ты оборачиваешь фигуру тканью, сразу видно, какие ее достоинства нужно подчеркнуть, а какие недостатки – скрыть. Да и вообще – так гораздо легче определить, каким именно должен быть наряд.

Джанни хорошо усвоил урок. Став знаменитым кутюрье, он любил повторять, что эскизы новых моделей нужны ему для памяти – как шпаргалки на экзамене. Вообще же он предпочитает работать с телом – только так можно увидеть и почувствовать, как ложится ткань и как она взаимодействует с линиями и изгибами женской фигуры. Версаче считал, что одежда человека, как и его душа, – единственна и неповторима.

Джанни Версаче с моделью в его творении, 1980-е года

С двенадцати лет Версаче стал работать в ателье матери. Каждое утро они вдвоем шли на работу и каждый вечер, уставшие и совершенно обессилевшие, возвращались обратно. Сначала Франческа, убедившись, что у сына безукоризненный вкус, разрешила ему покупать ткани и фурнитуру, потом стала доверять небольшие портняжные работы – например, подшить подол или пройтись по ткани оверлоком.

Джанни был настолько увлечен работой, что совершенно забросил учебу в школе, где никогда не был на хорошем счету: учителя считали его середнячком, который звезд с неба не хватает, но, впрочем, и в хвосте не плетется. Любимым предметом было рисование, но именно из­за него и грянул скандал, который чуть было не закончился исключением Джанни из школы.

На одном из уроков учитель обратил внимание на Версаче, который рисовал что­-то настолько увлеченно, что, кажется, не видел и не слышал ничего вокруг. Подойдя к столу мальчика, преподаватель с удивлением обнаружил, что тот рисует… обнаженную женщину. Возмущенный педагог протянул руку, чтобы взять лист бумаги, нечаянно задел лежащую на углу парты папку с рисунками, та упала, и ее содержимое разлетелось по классу: на всех листах были изображены самые разные женщины – блондинки, брюнетки и шатенки, худенькие и полненькие, но объединяло их одно: отсутствие какой­-либо одежды!

Разразился грандиозный скандал. Родителей вызвали в школу, где директор долго, не стесняясь в выражениях, распекал их за то, что они слишком мало времени уделяют воспитанию младшего сына: «У вас растет сексуальный маньяк!» Дома отец с матерью сурово отчитывали Джанни, попутно рассказывая о том, как это стыдно – в его нежном подростковом возрасте выбирать для своих рисунков такие неприличные объекты.

Ночные бабочки притягивали его как магнит, и каждый раз он обещал себе, что ни за что не станет смотреть в их сторону, но не выдерживал

– Я знала, что твои подглядывания за публичным домом до добра не доведут, – возмущалась Франческа, буравя сына недобрым взглядом, – сколько раз говорила, чтобы ты туда не ходил и на этих девиц не глазел!

Но как можно было не ходить и не смотреть, если непристойное заведение находилось по соседству с домом, в котором жила семья Версаче? Ярко накрашенные, одетые в кричащие короткие платья с блестками и перьями, девушки настолько сильно отличались от живших рядом женщин, вечно уставших, утомленных работой и домашними хлопотами, что казались юному Джанни неземными красавицами.

Пошлости их нарядов и вульгарности боевой раскраски мальчик не замечал. Ночные бабочки притягивали его как магнит, и каждый раз, проходя мимо пуб­личного дома, он обещал себе, что ни за что не станет смотреть в их сторону, но не выдерживал. Однажды мать, увидев это, ударила сына по лицу: «Нельзя глазеть на женщин!» Возможно, впоследствии именно эта установка Франчески повлияла на отношение ее сына к прекрасному полу и заставила предпочесть пол сильный?

Однажды мать ударила Джанни по лицу: «Нельзя глазеть на женщин!» Возможно, именно это повлияло на его отношение к прекрасному полу и заставило предпочесть пол сильный?

Впрочем, как бы то ни было, произойдет это потом. Пока же Джанни, выслушивая нотации матери, подкрепляемые угрожающим молчанием отца, не понимал одного: почему ни в школе, ни дома никому не пришло в голову спросить, зачем он так увлеченно рисовал обнаженных женщин? Он же просто не успел их одеть и как раз предвкушал этот приятный момент, когда учитель так неожиданно и грубо прервал мечты.

Ко времени окончания школы Джанни уже неплохо справлялся с раскроем ткани, а в случае необходимости мог и новый наряд сшить, причем справлялся с этим нисколько не хуже, а порой и лучше матери. Но сеньора Франческа решила, что профессия портного не подходит мужчине, и Джанни отправился поступать в Рим – учиться на архитектора. Возможно, если бы Версаче посвятил бы свою жизнь проектированию новых зданий, это занятие прославило бы его, но мать очень скоро почувствовала, что без сына она в мастерской как без рук и позвала Джанни обратно. С чувством непередаваемого облегчения он оставил учебу, которую ненавидел, и вернулся домой.

То были годы его настоящих профессиональных университетов. Италия оживала после войны, начали работать в полную мощь фаб­рики и заводы, развивалось сельское хозяйство, люди наконец­то стали получать приличную зарплату, которую, как всегда бывает после великих бедствий и потрясений, тратили на удовольствия. И красивая одежда была как раз одним из них.

В поисках подходящих тканей Джанни ездил в столицы мировой моды – Париж и Милан, присутствовал на показах знаменитых кутюрье, как губка впитывая идеи и впечатления. Приезжая в Реджо­ди-­Калабрию, он применял новые знания на практике. Уже тогда у Версаче была уникальная способность: всего лишь окинув заказчицу взглядом, он тут же – на глаз! – раскраивал ткань так, что и женщина, и окружающие приходили в восторг. Это были не просто платья, это были произведения искусства. Ателье процветало, от клиенток не было отбоя, но Джанни уже было тесно в родном городке: он хотел одевать звезд мирового масштаба и в мечтах точно знал, что сшил бы для каждой из них.

Но первой, кто носил инновационные наряды от Версаче, стала вовсе не звезда, а его младшая сестра Донателла. Придумывая одежду для нее, он давал волю своей фантазии. Слишком смелые для провинциального Реджо­ди­-Калабрии платья с высокими разрезами и глубокими декольте, мини­юбки и ботфорты вызывали живейший интерес у местных кумушек, по традиции одетых во все черное. Воистину, нет пророка в своем отечестве: одни шептались и хихикали за спиной у Донателлы, другие открыто показывали на нее пальцем, но та только смеялась, заявляя, что одевается у знаменитого кутюрье Версаче.

Донателла и Джанни Версаче

Перелом в карьере и жизни Джанни случился, когда он получил заказ от небольшой фабрики готовой одежды Florentine Flowers из города Лукка, дирекция которой предложила ему помощь в разработке летней коллекции. Версаче работал быстро и увлеченно, и за месяц партия была готова. Ее смели с прилавков буквально в считанные часы, а Джанни получил серьезный, как для дизайнера без имени, гонорар – две тысячи долларов. Он ни минуты не думал над тем, что купит на эти деньги, давно мечтал о собственном автомобиле. На нем и приехал домой.

Сотрудничество с фабрикой и успех, который имела его коллекция, придали Версаче уверенности в себе – теперь он точно знал, что может рассчитывать на большее. Какое­-то время он переезжал из одного района Италии в другой, работая на небольших фабриках, которые после сотрудничества с ним продавали весь свой товар до последнего платья. Слава о мастерстве Джанни шла впереди него, а его самого называли «странствующий кутюрье». Все владельцы фабрик мечтали хоть ненадолго заполучить к себе на работу Версаче, но это уже не входило в его планы.

– Мне скоро двадцать пять, – говорил он Донателле, – значительная часть жизни уже прожита, а чего я добился? Ничего! Мне нужно уезжать отсюда, пока я не растерял в этой затхлой провинциальной атмосфере все свои силы и идеи.

– Но тебе придется все бросить здесь и все начать с нуля там, – благоразумно заметила сестра, – а это сложно, когда нет ни денег, ни связей.

– Ничего, – уверенно ответил Джанни, – я пробьюсь.

Армани обвинил Версаче в том, что тот стремится превратить высокую моду в порнографическое шоу

И все же поначалу он работал не на себя – создавал коллекции для таких известных Домов, как Genny, Complice и Callaghan. Версаче было тридцать два, когда он при поддержке своего старшего брата Санто основал собственную марку Gianni Versace и открыл свой первый магазин в Милане, на Via Spiga, который со временем стал одним из самых знаменитых Домов моды, выпускающим не только одежду от-­кутюр и прет-­а­порте, но и парфюмы, мебель, текстиль, посуду и интерьерные безделушки. Покупатели сразу же оценили уникальность вещей от Версаче и, несмотря на немаленькую цену, разбирали их как горячие пирожки на рынке.

эксперты моды определили творческую манеру дизайнера как итальянское нео­барокко, а сам он называл ее «шик и шок»

А вот коллеги-­дизайнеры не спешили принимать итальянского выскочку в свою закрытую для посторонних компанию, называя его одежду китчем. Армани обвинил Версаче в том, что тот стремится превратить высокую моду в порнографическое шоу, Лагерфельд заявил, что платья из кожаной коллекции Версаче годятся только для садо­-мазо­-вечеринок, а директор лондонского музея Виктории и Альберта Иан Блэтчфорд назвал его моду неприличной, сказав, что до «эры Версаче» модели выходили в красивых нарядах и просто фланировали по подиуму. Впрочем, со временем эксперты моды сменят гнев на милость, определив творческую манеру дизайнера как итальянский нео­барокко, в то время как сам он называл ее «шик и шок».

Джанни никогда не отрицал того, что делает ставку на вульгарность

Правы были все – и те, кто хвалил Версаче, и те, кто его ругал. Джанни никогда не отрицал того, что делает ставку на вульгарность. Вот и пригодились ему наблюдения за жрицами любви в Реджо­ди-­Калабрии! Его нынешние модели были такими же непристойно привлекательными, как и наряды ночных бабочек из его детства, оставивших неизгладимое впечатление в душе и во многом сформировавших его художественный вкус – в чем-­то вызывающий, а в чем­-то, возможно, и пошлый, но неповторимый. Кто еще, подобно Версаче, мог использовать в качестве материала для своих моделей не только кожу, но и плавленую резину и даже подвижные алюминиевые сетки, создававшие эффект облегающей, переливающейся в солнечном свете рыбьей чешуи?

Клаудиа Шиффер на дефиле Versace Haute-Couture, осень-зима 1994-95
Наоми Кэмпбелл на показе Versace Haute-Couture осень-зима 1996-1997

– Нам нужна эмблема, которая отныне будет украшать каждое наше изделие, – сказал Версаче Донателле, когда работа над его первой коллекцией подходила к финалу. – Это должно быть что­-то лаконичное и роскошное одновременно, достойное тех вещей, на которых она будет красоваться.

– Судя по твоей хитрой улыбке, ты уже что­-то придумал, – заметила сестра, и Джанни в очередной раз удивился тому, как хорошо она его знает.

– Вот, посмотри, – дизайнер вытащил из ящика письменного стола лист плотной бумаги – на таких он обычно делал зарисовки моделей – и положил перед Донателлой: в замкнутом круге находилась голова женщины, обвитая струящимися волосами-­змеями.

– Постой, – изумилась та, – но это же…

– …Правильно, Горгона! Горгона Медуза! Мифическое чудовище, один только взгляд которого обращал в камень все живое.

– Но какое отношение это имеет к тебе и твоим платьям? – сестра искренне недоумевала.

Джанни на мгновение почувствовал раздражение из­-за того, что ему приходится объяснять ей такие, казалось бы, очевидные вещи, но очень быстро успокоился и с улыбкой продолжил:

– Все очень просто. Это магический символ. Один только взгляд на любое наше изделие будет подобен удару молнии. И никто не сможет устоять. С этой эмблемой мы покорим мир!

– Но ты забываешь, – задумчиво сказала Донателла, – что у твоего «симпатичного» символа есть и оборотная сторона – смерть. Ведь тот, кто посмотрит в глаза Горгоны Медузы, умрет.

– Ерунда, – рассмеялся Джанни, – все мы когда-­нибудь покинем этот мир.

Донателла Версаче закрывает показ Gianni Versace men’s Spring/Summer 2005-2006

Показ дебютной женской коллекции Версаче, больше похожий на настоящее шоу, состоялся в марте 1978 года. Коллекция была настолько блестящей в прямом и переносном смысле слова, что сидящие в первых рядах гости вынуждены были надеть солнцезащитные очки: в противном случае они рисковали лишиться зрения. Глаза критиков разбегались, они никак не могли сосредоточиться и выбрать одно, самое удачное платье. Тем временем сам кутюрье метался за кулисами, стараясь уделить хоть небольшую толику своего внимания каждой модели. Он обожал этих девушек и не скупился на гонорары: за один показ те получали в среднем около десяти тысяч долларов.

Версаче обожал моделей и не скупился на гонорары: за один показ те получали в среднем около десяти тысяч долларов

Дольше всего под натиском Версаче держалась Англия. Чопорные жительницы этой страны считали одежду дизайнера пошлой и вульгарной. Они отказывались носить его вызывающие мини­юбки и откровенные блузы, украшенные стразами и блестками. Но именно в Соединенном Королевстве – правда, не в Лондоне, а в шотландском Глазго – открылся первый заграничный бутик Версаче. Впоследствии таковых были десятки по всему миру, и ни один, несмотря на заоблачные цены, не страдал из­-за отсутствия покупателей.

– Мне сказали, что Лиз Херли очень хочет купить одно из твоих платьев, – Донателла, задумчиво глядя в окно, за которым хлестал холодный зимний дождь, зябко поежилась и закурила.

– Прекрасно, – обрадовался Версаче, как всегда набрасывающий очередной эскиз за своим рабочим столом. – А какое она выбрала?

– Кажется, черное с золотыми булавками, но ты зря радуешься: оно ей не по карману, вряд ли она решится на такую дорогостоящую покупку.

– А знаешь, что мы сделаем? – Джанни на секунду задумался, а потом, улыбнувшись, сказал: – Пусть его упакуют в самую красивую коробку и отправят Лиз – как мой подарок.

– Ты уверен? – Донателла удивленно посмотрела на брата. – Но оно стоит кучу денег, а ты готов вот так просто подарить его? Ушам не верю!

– Просто сделай так и сама увидишь, что будет.

Черное шелковое платье с глубоким декольте и огромными золотыми булавками, скалывающими разрезы по бокам, Элизабет Херли надела на премьеру фильма «Четыре свадьбы и одни похороны», став, по сути дела, первой звездной клиенткой Версаче. Оба – актриса и ее наряд – произвели такой фурор, что звезды первой величины начали занимать очередь к кутюрье, умоляя его сшить что-­нибудь сногсшибательное и для них. Донателле оставалось только восхищенно разводить руками: что и говорить, ее брат умел вести дела – расходы на подарок для Элизабет окупились в тысячи раз.

Лиз Херли в Versace и Хью Грант на премьере фильма«Четыре свадьбы и одни похороны» в ноябре 1994 года

Похожая история произошла с китайским фарфором, который решил производить Версаче. Конечно, можно было запустить грандиозную пиар­кампанию, но она, даже при наличии огромных вложений, не гарантировала хороших продаж. Джанни поступил иначе: он велел привезти несколько огромных фанерных ящиков и доверху набил их посудой, перемежая ее домашним текстилем собственного производства – постельным бельем, покрывалами, накидками, шторами и подушками. Ящики отправились по двум адресам: к суперпопулярным в то время актеру Сильвестру Сталлоне и модели Клаудии Шиффер. Покоренные роскошью подарков и щедростью Джанни, они без долгих уговоров согласились позировать полностью обнаженными для рекламы коллекции Versace Home 95, прикрыв интимные места тарелками с изображением знаменитой Медузы – эмблемы Модного дома Versace, а сама коллекция, несмотря на заоблачные цены, разлетелась в мгновение ока.

Уже будучи дизайнером с мировым именем, Версаче начал делать то, о чем мечтал давно, – создавать костюмы для театральных постановок.

Он обожал оперу и балет, и в его костюмах на сцену начали выходить исполнители в спектаклях театра Ла Скала. Особая творческая дружба связывала Джанни с Морисом Бежаром, для балетов которого кутюрье, кажется, превзошел самого себя, а сочетание талантов балетмейстера и дизайнера делало их совместные творения магическим зрелищем, от которого невозможно было оторвать взгляд. Через десять лет после трагической гибели друга Бежар поставит балет его памяти и назовет его «Спасибо, Джанни. С любовью».

Многие до сих пор уверены, что такой карьерный взлет, как у Версаче, был бы невозможен без огромных денег, которые дала ему печально известная итальянская мафия.

– И откуда же, скажите на милость, у двадцатипятилетнего парня средства на создание собственного бизнеса? – шептались за спиной недоброжелатели. – На такой старт нужно от полутора до трех миллионов долларов. Не иначе, мафиози помогли. Он ведь родом с юга Италии, из окон домов его родного городка Реджо видна Сицилия, родина коза ностра. Видимо, там он и завел друзей, которые теперь щедро оплачивают его модные опыты. Да уж, его первый показ в парижском отеле Ritz влетел в копеечку – никакими провинциальными ателье, за счет которых он якобы живет, такие расходы не окупить.

Слухи и сплетни такого рода, которые лишь усилились, когда дизайнер стал более чем состоятельным человеком – за десять лет он заработал более восьмисот миллионов долларов, – время от времени доходили до Версаче и задевали, но он оставлял их без ответа. Джанни занимался творчеством и не вникал в денежные вопросы, отдав их на откуп своему старшему брату Санто, финансовому директору модной империи Versace.

Первой серьезной, «взрослой» любовью Джанни стал манекенщик Пол Бек. Красивый, как молодой бог, юноша пришел на кастинг в Дом моды Versace, и знаменитый дизайнер влюбился с первого взгляда. Даже если бы кутюрье захотел скрыть свои с Полом отношения, ему бы это не удалось. Он с таким обожанием смотрел на юношу, что окружающим очень быстро стало понятно: это любовь. Джанни не скупился на подарки для молодого любовника, они вместе ходили в рестораны и ночные клубы, плавали на яхте и путешествовали. Рядом с Полом Версаче был по­-настоящему счастлив, ему хотелось, чтобы это, такое удачное для него время никогда не заканчивалось. Но беда, как это обычно и бывает, пришла оттуда, откуда ее совершенно не ждали.

Пол Бек, 2008 год

– Как ты могла так поступить, ты же моя сестра?! – разговаривая с Донателлой, Джанни едва не плакал. – Ты же знала, как сильно я люблю этого мальчика! Я готов был положить к его ногам весь мир, а ты так легко растоптала мои чувства!

– Но я тоже люблю его, и, самое главное, он любит меня. Отпусти его, Джанни, – умоляла брата Донателла. – Я смогу сделать его счастливым, родить ему детей, о которых он мечтает. К тому же Пол никогда не был гомосексуалистом. Да, он не устоял перед твоим натиском, но все­таки предпочитает мужчинам женщин, и то положение, которое он занимает при тебе, тяготит его и заставляет страдать. Если ты действительно любишь его, дай нам свободу!

– Да, в однополых браках не бывает детей, но мы можем усыновить ребенка, – Джанни понимал, что, как утопающий, хватается за соломинку, но все еще надеялся на чудо. – Я не представляю, как смогу жить без него. И без тебя! Я не прощу тебе предательства. Уходи!

– Мне очень жаль, Джанни, прости меня, если сможешь, – выдохнула Донателла и медленно, все­таки ожидая, что брат окликнет ее, поплелась к выходу.

Когда дверь за ней закрылась, Версаче, оставшись один, разрыдался.

Они не общались почти год. За это время Пол и Донателла успели пожениться. Джанни помирился с сестрой, когда она была беременна первым ребенком – дочерью Аллегрой. Именно этот факт смягчил его сердце, вот только с Полом долгое время старался лишний раз не встречаться: общение с бывшим любовником доставляло невыносимую боль.

Джанни с племянницей Алегрой — дочерью Донателлы и Пола

Его исцелила новая встреча. Со стилистом Антонио д’Амико Версаче познакомился в начале восьмидесятых и не расставался с ним до самой смерти. Он щедро вознаградил Антонио за любовь и преданность – сделал своим личным помощником и управляющим сетью магазинов Istane, а в завещании указал, что до конца жизни возлюб­ленному должны выплачивать по двадцать шесть тысяч долларов из доходов Модного дома. Но это будет потом, пока же Джанни и Антонио жили душа в душу. Они провели вместе одиннадцать лет…

Присутствие д’Амико не означало, что Джанни не встречался с другими мужчинами – зачастую они вместе выписывали на ночь мальчикаов из модельных агентств или знакомились с кем-­то в гей­-клубах

– Ну что там, доктор, надеюсь, ничего серьезного? – Джанни старался казаться беспечным и ироничным, но в его взгляде притаилась тревога, а голос предательски подрагивал. – Что показало обследование?

– Боюсь, мне нечем вас порадовать, сеньор Версаче, – личный врач дизайнера говорил неторопливо, осторожно подбирая слова. – Конечно, ставить окончательный диагноз еще рано, я бы порекомендовал вам сдать несколько анализов и пройти несколько дополнительных тестов…

– Да говорите же, черт вас побери! – Джанни потерял терпение и перестал сдерживаться. – Что со мной?

– Картина очень похожа на злокачественную опухоль, – решив больше не церемониться, огорошил своего знаменитого пациента врач.

– Рак? – переспросил Версаче, надеясь, что, возможно, он что­то не расслышал или неправильно понял, и еще раз повторил, на этот раз уже с изрядной долей безнадежности в голосе: – Рак…

Даже на вкус слово было горьким и колючим. Джанни показалось, что оно жжет язык. Но этого не может быть! Почему такое случилось именно с ним?

Симптомы страшного заболевания появились у Версаче полгода назад. Нет, болей, которые сопровождают рак, у него еще не было, но он, всегда такой же живой и активный, работавший сутками, вдруг начал быс­тро утомляться – настолько сильно, что сон, больше похожий на забытье, мог свалить его не только вечером, но и посреди дня. Через пару часов он просыпался усталым, как будто и не отдыхал, и снова брался за работу, которая уже не приносила ему такой радости, как прежде.

Его вообще все чаще одолевало безразличие и он он мог подолгу сидеть, задумавшись и глядя в одну точку. Оно пришло на смену той радости жизни и гедонизму, которые еще совсем недавно были смыслом его существования. Диагноз «рак внутреннего уха» объяснил все: и приступы слабости, и не отпускающую Джанни депрессию, и равнодушие к жизни.

Д’Амико был единственным человеком, которому Версаче мог довериться в такой непростой ситуации, рассказав ему все до мельчайших и, чего уж тут греха таить, неприятных подробностей.

– Вот и все, конец, – обреченно произнес Джанни.

– Нет, мы будем бороться! – в голосе Антонио звучали слезы, но он, хоть и с трудом, сдерживал себя. – Рак не приговор. Мы сделаем все для того, чтобы поставить тебя на ноги. Найдем лучших врачей, самые редкие лекарства.

– Я так боюсь стать развалиной и повиснуть на руках у близких – у тебя, брата, сестры, – казалось, Джанни не слышал слов друга. – А еще больше я боюсь боли, которая скоро придет и помешает мне не только жить и работать в полную силу, но и не даст дышать. Этого я не допущу.

– Что ты задумал? – встревожился д’Амико.

– Пока ничего конкретного, – задумчиво ответил Версаче, – но я точно знаю одно: болезнь не заставит меня страдать, а смерть не застанет врасплох…

Со своим будущим убийцей Эндрю Кьюнененом Джанни познакомился в гей-клубе

Присутствие д’Амико в жизни Версаче не означало, что дизайнер не встречался с другими мужчинами – иногда эти отношения были кратковременными и случайными, иногда – серьезными и продолжительными. Зачастую они с Антонио вместе развлекались с мальчиками из модельных агентств, которых выписывали на ночь, или знакомились с кем-­то из посетителей гей­-клубов и приглашали их домой – в один из своих особняков, коих много по всему миру.

Со своим будущим убийцей, молодым американцем из Сан­-Диего Эндрю Кьюнененом, Джанни познакомился в одном из таких заведений, после чего пригласил его в дом на озере Комо.

Эндрю Кьюненен — убийца Джанни Версаче

Любовники хорошо запомнили ту встречу, поэтому, увидев Эндрю среди приглашенных на премьеру «Каприччио» Рихарда Штрауса (костюмы для артистов создал Версаче), дизайнер пренебрег более титулованными гостями и первым делом подошел к никому не известному юноше:

– Мы уже знакомы, не так ли?

Кьюненен лишь молча склонил голову в знак согласия, но ему не удалось скрыть от присутствующих полный страсти и желания взгляд, направленный в сторону Версаче. Ту ночь они провели вместе, и она стала далеко не последней.

В июльском номере журнала Vanity Fair вышел фото­репортаж об особняке Версаче, больше напоминающем музей. Кричащую, вызывающую роскошь интерьера – с антикварной мебелью, дорогими тканями и предметами искусства – обсуждали тогда все. Одни восхищались увиденным, других оно раздражало. И никто не знал, что пройдет всего две недели – и особняк станет декорациями трагического спектакля из жизни его хозяина.

Утром 15 июля 1997 года Антонио д’Амико проснулся рано: ему предстояла партия в теннис, хотелось успеть спокойно позавтракать. Спустившись в столовую, он спросил у дворецкого, где Джанни. Тот ответил, что сеньор Версаче вышел прогуляться – купить свежие газеты и выпить кофе в ближайшем кафе.

Поскольку его друг любил ранние прогулки, Антонио не усмотрел в этой информации ничего тревожного, интуиция ничего не подсказала. Когда прозвучали выстрелы, д’Амико сидел за столом. Вскочив, он подбежал к окну… Старинные разноцветные витражные стекла, весело играющие лучиками утреннего солнца, отра­зили страшную картину: в луже крови на крыльце недвижимо лежал Джанни.

Крикнув слугам, чтобы они немедленно вызывали полицию и скорую помощь, мужчина в мгновение ока оказался на улице и, подбежав к Версаче, склонился над ним… Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: несчастному уже ничем нельзя помочь. В растерянности Антонио осмотрелся и увидел удаляющегося от виллы человека: убийца шел размеренным шагом, не торопился и – д’Амико мог поклясться – прятал пистолет в карман рюкзака. Держа в руках окровавленную голову Версаче, Антонио никого не подпускал к нему до приезда полиции. Великий дизайнер скончался по пути в больницу, в машине скорой помощи.

…Пафосностью и помпезностью похороны Версаче, пожалуй, превзошли его показы. Звезды первой величины, в невыразимой скорби склонившиеся над урной с прахом великого дизайнера, – принцесса Диана, Элтон Джон, Николь Кидман, Том Круз… Донателла в черном мини­платье, солнцезащитных очках, с распущенными волосами… Вытирающий слезы Санто…

Под стать «массовке» были и «декорации»: Версаче похоронили на севере Италии, на берегу озера Комо, неподалеку от его дома, в котором он любил проводить время со своими друзьями и любовниками.

Версии убийства Джанни Версаче

После смерти Джанни не было человека, который не обсуждал бы версии его убийства. А их было несколько.

Согласно первой, знаменитого кутюрье убил его зарабатывающий проституцией любовник Эндрю Кьюненен, которого Версаче якобы заразил СПИДом. Неизвестно, страдал ли этим заболеванием дизайнер, но у его убийцы экспертиза не выявила вируса. Через четыре дня после гибели Джанни Кьюненен покончил жизнь самоубийством – во всяком случае, так утверждает полиция – и уже ничего о побудивших его к этому жестокому поступку причинах рассказать не сможет. Именно этот факт вызывает больше всего вопросов, но ответы на них поклонники дизайнера вряд ли когда­-нибудь получат.

Еще одной, не менее популярной и обсуждаемой стала и версия о том, что с Версаче расправилась мафия, – в ее пользу говорила как показательная и нарочитая театральность расправы, так и мертвый голубь – фирменный знак коза ностра, якобы найденный рядом с телом кутюрье. Вот когда Джанни аукнулись слухи о его связях с преступными структурами, преследовавшие его в течение всей жизни! Правда, чем именно Версаче помешал мафии, сторонники этой версии объяснить не смогли, – будучи живым, дизайнер был ей куда полезнее. Даже если Джанни отказывался выплачивать положенную дань, у мафиози были гораздо более действенные средства принудить его к этому, нежели смерть.

Гораздо более убедительным кажется предположение о том, что убрать дизайнера с дороги могли те, кто фальсифицировал его изделия: в последние годы этот процесс приобрел масштабы бедствия, и Версаче тратил немалые средства на частных детективов, которые выслеживали злоумышленников и предавали их в руки полиции. Однако об убедительных доказательствах этой версии речь тоже не идет.

Говорили даже, что заказать убийство Джанни мог кто-­то из его семьи – например, Донателла, вставшая после смерти брата у руля всемирно известного бренда, или Санто, теперь уже бесконтрольно управляющий многомиллионными финансовыми потоками брата. Тем, кто не верил в такую возможность, приводили в пример Патрицию Реджиани Гуччи, которая не моргнув глазом заказала своего мужа Маурицио.

Донателла Версаче с дочерью Алегрой Бек

Джанни действительно доставлял семье множество неудобств. Серьезной загвоздкой была в том числе его нетрадиционная сексуальная ориентация. В частности, Донателле нужно было как-­то объяснять детям, почему у дядюшки Джанни нет жены, а ее роль играет дядя Антонио. К тому же великий дизайнер был не менее великим транжирой – за пару часов мог потратить или проиграть за карточным столом несколько миллионов долларов. Из­-за этого Санто время от времени отбирал у брата наличные и чековые книжки, чтобы тот не разорил семью.

Но вряд ли близкие желали Джанни смерти, ведь никто не станет варить бульон из курицы, несущей золотые яйца: с 1991 года стоимость нарядов Atelier Versace составляла от ста пятидесяти до пятисот тысяч долларов. С таким же успехом можно было обвинить в смерти Версаче его юную племянницу Аллегру, дочь Донателлы от когда-­то столь любимого им Пола Бека, – в конце концов, согласно завещанию, она унаследовала половину акций компании своего знаменитого дяди.

Наверняка достойно внимания и предположение, что тяжело больной Джанни сам, не дожидаясь страданий, которые не дадут ему адекватно воспринимать окружающую действительность, решил уйти из жизни, превратив свою смерть в яркий и трагический спектакль. Версаче мог выбрать, как умереть, – промозглым дож­д­­­ливым днем в своей постели, мучаясь от невыносимой боли, или прекрасным солнечным утром, предвещающим жаркий день, который сам он уже не увидит… И, возможно, он этот выбор сделал.

Свою последнюю коллекцию, несмотря на плохое самочувствие, Джанни разработал в рекордно короткие сроки. Его последний показ, состоявшийся, как и когда­-то первый, в отеле Ritz, произвел такой фурор, что даже сам Версаче, избалованный вниманием публики, был поражен. Впервые за всю свою карьеру он не бегал за кулисами, поправляя одежду на моделях, а лично выводил каждую из них на подиум, как отец ведет дочь к алтарю, осознавая, что отныне она будет принадлежать другому мужчине. Знал ли Версаче, выходя в тот вечер на поклон, что прощается со своей работой и жизнью навсегда? Трудно сказать. Но на следующий день он с Антонио сел в самолет и отправился… навстречу своей смерти, которую, быть может, сочинил и срежиссировал сам.

Джанни со своими музами — Наоми Кэмпбелл и Карлой Бруни

Впрочем, есть среди поклонников Версаче и те, кто верит, что их кумир жив – просто, устав от сумасшедшего ритма жизни, в котором существовал почти два десятилетия, решил уйти на покой, поселившись в каком-­то тихом уголке планеты, где его никто не узнает, а потому и не побеспокоит.

А что если где­-нибудь в противоположной Италии части света до сих пор живет на берегу океана гений мировой моды, наслаждающийся покоем и тишиной, которую нарушают только крики чаек и шум волн?..


Подготовлено по материалам журнала «Караван историй»