Ко времени окончания школы Джанни уже неплохо справлялся с раскроем ткани, а в случае необходимости мог и новый наряд сшить, причем справлялся с этим нисколько не хуже, а порой и лучше матери. Но сеньора Франческа решила, что профессия портного не подходит мужчине, и Джанни отправился поступать в Рим – учиться на архитектора.

Возможно, если бы Версаче посвятил бы свою жизнь проектированию новых зданий, это занятие прославило бы его, но мать очень скоро почувствовала, что без сына она в мастерской как без рук и позвала Джанни обратно. С чувством непередаваемого облегчения он оставил учебу, которую ненавидел, и вернулся домой.

То были годы его настоящих профессиональных университетов. Италия оживала после войны, начали работать в полную мощь фаб­рики и заводы, развивалось сельское хозяйство, люди наконец­то стали получать приличную зарплату, которую, как всегда бывает после великих бедствий и потрясений, тратили на удовольствия. И красивая одежда была как раз одним из них.

В поисках подходящих тканей Джанни ездил в столицы мировой моды – Париж и Милан, присутствовал на показах знаменитых кутюрье, как губка впитывая идеи и впечатления. Приезжая в Реджо­ди-­Калабрию, он применял новые знания на практике. Уже тогда у Версаче была уникальная способность: всего лишь окинув заказчицу взглядом, он тут же – на глаз! – раскраивал ткань так, что и женщина, и окружающие приходили в восторг.

Это были не просто платья, это были произведения искусства. Ателье процветало, от клиенток не было отбоя, но Джанни уже было тесно в родном городке: он хотел одевать звезд мирового масштаба и в мечтах точно знал, что сшил бы для каждой из них.

Но первой, кто носил инновационные наряды от Версаче, стала вовсе не звезда, а его младшая сестра Донателла. Придумывая одежду для нее, он давал волю своей фантазии.

Донателла и Джанни Версаче

Слишком смелые для провинциального Реджо­ди­-Калабрии платья с высокими разрезами и глубокими декольте, мини­юбки и ботфорты вызывали живейший интерес у местных кумушек, по традиции одетых во все черное. Воистину, нет пророка в своем отечестве: одни шептались и хихикали за спиной у Донателлы, другие открыто показывали на нее пальцем, но та только смеялась, заявляя, что одевается у знаменитого кутюрье Версаче.

Перелом в карьере и жизни Джанни случился, когда он получил заказ от небольшой фабрики готовой одежды Florentine Flowers из города Лукка, дирекция которой предложила ему помощь в разработке летней коллекции. Версаче работал быстро и увлеченно, и за месяц партия была готова.

Ее смели с прилавков буквально в считанные часы, а Джанни получил серьезный, как для дизайнера без имени, гонорар – две тысячи долларов. Он ни минуты не думал над тем, что купит на эти деньги, давно мечтал о собственном автомобиле. На нем и приехал домой.

Сотрудничество с фабрикой и успех, который имела его коллекция, придали Версаче уверенности в себе – теперь он точно знал, что может рассчитывать на большее. Какое­-то время он переезжал из одного района Италии в другой, работая на небольших фабриках, которые после сотрудничества с ним продавали весь свой товар до последнего платья.

Слава о мастерстве Джанни шла впереди него, а его самого называли «странствующий кутюрье». Все владельцы фабрик мечтали хоть ненадолго заполучить к себе на работу Версаче, но это уже не входило в его планы.

– Мне скоро двадцать пять, – говорил он Донателле, – значительная часть жизни уже прожита, а чего я добился? Ничего! Мне нужно уезжать отсюда, пока я не растерял в этой затхлой провинциальной атмосфере все свои силы и идеи.

– Но тебе придется все бросить здесь и все начать с нуля там, – благоразумно заметила сестра, – а это сложно, когда нет ни денег, ни связей.

– Ничего, – уверенно ответил Джанни, – я пробьюсь.

Армани обвинил Версаче в том, что тот стремится превратить высокую моду в порнографическое шоу

И все же поначалу он работал не на себя – создавал коллекции для таких известных Домов, как Genny, Complice и Callaghan. Версаче было тридцать два, когда он при поддержке своего старшего брата Санто основал собственную марку Gianni Versace и открыл свой первый магазин в Милане, на Via Spiga, который со временем стал одним из самых знаменитых Домов моды, выпускающим не только одежду от-­кутюр и прет-­а­порте, но и парфюмы, мебель, текстиль, посуду и интерьерные безделушки.

Покупатели сразу же оценили уникальность вещей от Версаче и, несмотря на немаленькую цену, разбирали их как горячие пирожки на рынке.

эксперты моды определили творческую манеру дизайнера как итальянское нео­барокко, а сам он называл ее «шик и шок»

А вот коллеги-­дизайнеры не спешили принимать итальянского выскочку в свою закрытую для посторонних компанию, называя его одежду китчем.

Армани обвинил Версаче в том, что тот стремится превратить высокую моду в порнографическое шоу, Лагерфельд заявил, что платья из кожаной коллекции Версаче годятся только для садо­-мазо­-вечеринок, а директор лондонского музея Виктории и Альберта Иан Блэтчфорд назвал его моду неприличной, сказав, что до «эры Версаче» модели выходили в красивых нарядах и просто фланировали по подиуму.

Впрочем, со временем эксперты моды сменят гнев на милость, определив творческую манеру дизайнера как итальянский нео­барокко, в то время как сам он называл ее «шик и шок».

Джанни никогда не отрицал того, что делает ставку на вульгарность

Правы были все – и те, кто хвалил Версаче, и те, кто его ругал. Джанни никогда не отрицал того, что делает ставку на вульгарность. Вот и пригодились ему наблюдения за жрицами любви в Реджо­ди-­Калабрии!

Его нынешние модели были такими же непристойно привлекательными, как и наряды ночных бабочек из его детства, оставивших неизгладимое впечатление в душе и во многом сформировавших его художественный вкус – в чем-­то вызывающий, а в чем­-то, возможно, и пошлый, но неповторимый.

Кто еще, подобно Версаче, мог использовать в качестве материала для своих моделей не только кожу, но и плавленую резину и даже подвижные алюминиевые сетки, создававшие эффект облегающей, переливающейся в солнечном свете рыбьей чешуи?

Клаудиа Шиффер на дефиле Versace Haute-Couture, осень-зима 1994-95
Наоми Кэмпбелл на показе Versace Haute-Couture осень-зима 1996-1997

– Нам нужна эмблема, которая отныне будет украшать каждое наше изделие, – сказал Версаче Донателле, когда работа над его первой коллекцией подходила к финалу. – Это должно быть что­-то лаконичное и роскошное одновременно, достойное тех вещей, на которых она будет красоваться.

– Судя по твоей хитрой улыбке, ты уже что­-то придумал, – заметила сестра, и Джанни в очередной раз удивился тому, как хорошо она его знает.

– Вот, посмотри, – дизайнер вытащил из ящика письменного стола лист плотной бумаги – на таких он обычно делал зарисовки моделей – и положил перед Донателлой: в замкнутом круге находилась голова женщины, обвитая струящимися волосами-­змеями.

– Постой, – изумилась та, – но это же…

– …Правильно, Горгона! Горгона Медуза! Мифическое чудовище, один только взгляд которого обращал в камень все живое.

– Но какое отношение это имеет к тебе и твоим платьям? – сестра искренне недоумевала.