Она – украинская Джульетта, легендарная Маричка: муза Параджанова и Ильенко, большая любовь художника Глазунова, звезда Театра русской драмы, выходящая на сцену уже 50 лет. Сегодня знаменитой украинской актрисе Ларисе Кадочниковой — 79 лет, и это похоже на шутку Бога: она выглядит и чувствует себя на 35.

О своей единственной любви, несыгранных ролях и секрете вечной молодости актриса рассказала «Каравану историй».


«Лариса, ты ведь однолюбка!» Так всегда говорил мой брат, оператор Вадим Алисов. Брат знает меня, как никто другой. И он прав: я обожала Глазунова до безумия. Любила Ильенко, любила своего второго мужа Мишу Саранчука, у меня были романы, но такого – никогда: ради Глазунова я была готова умереть. Думаю, подобные чувства на долю женщины выпадают один раз, и мне посчастливилось их испытать.
Он сделал из меня актрису. Актрису хорошую: с определенным ощущением мира, с тонким вкусом, с умением разбираться в живописи, одежде, литературе. Он сформировал меня как личность: отец умер рано, мама занималась карьерой, а воспитывала нас с братом бабушка, которая была любящей и нежной, но простой, неграмотной женщиной. Так случилось, что Глазунов стал для меня всем. Он показал мне жизнь: опытный, сильный, знаменитый, успешный. У меня такое ощущение, что до него в моей жизни ничего не было, а потом вдруг появился он, схватил меня в объятия и сказал: «Я буду тебя оберегать».

«Ты божественна, лучше тебя нет. Илья, ты должен нарисовать ее!» С этих слов начался наш роман длиною в три года. Принадлежали они Нине Бенуа, его жене. Злая судьба! Нас познакомила его супруга, талантливая художница из легендарного рода Бенуа. Но на самом деле божественной была она: мудрой, талантливой, сильной. Занималась всеми его делами, организовывала выставки, продавала работы. Безгранично уверенный в себе Глазунов разложил все по полочкам: я была его музой, Нина – женой и продюсером.

Лариса Кадочникова
Лариса Кадочникова в фильме «Білий птах з чорною ознакою» Юрия Ильенко, 1971 год

Глазунов был широкой души человек: любил и баловал, давал и дарил бесконечно. Его Лариса должна была быть лучшей – и я становилась лучшей ради него. Та Кадочникова, которую помнят и любят, появилась благодаря ему. Как настоящий художник, он вылепил мой образ по сантиметру: яркий макияж глаз, бледное лицо, алые губы и прямые гладкие волосы. Он требовал от меня невозможного – чтобы я посвятила ему жизнь. Мы думали друг о друге каждую минуту, а весь город говорил о нас. Во ВГИКе его не любили: считали, во­первых, старым, а во­вторых, мучителем Кадочниковой. Все переживали за меня: я становилась все печальнее и тоньше, переставала есть и спать.

«Лариса, ну поешь что­-нибудь! Посмотри на себя – ты прозрачная, словно хрусталь!» «Нет­нет», – спешно отвечала я. Мне надо бежать домой, Илья будет звонить.
И он звонил каждый день, вечером, минута в минуту: «Я забегу!» Приезжал на такси, забегал на 15 минут, целовал, проводил рукой по волосам, спрашивал, как прошел день, и убегал. «Девочка с печальными глазами, люблю тебя», – говорил он мне и улетал в свой мир.

Когда мы расстались, мама плакала от счастья. Она знала, что с этим человеком у меня нет будущего. Да и я в свои 18 лет, несмотря на наивность, понимала: он не бросит Нину и никогда не женится на мне. Но если мудрая мама плакала от счастья, то я – от ужаса и одиночества. Был холодный февраль, шел снег: на одной из серых московских улиц мы разошлись в разные стороны, договорившись больше никогда не встречаться. Его пригласили за границу, и для этой поездки у него должна была быть идеальная репутация: добропорядочная жена и дети. «С Кадочниковой расстаться», – сказали ему наверху, и он сделал свой выбор.

Кадр из фильма «Вечер накануне Ивана Купала», 1968 год

Я шла и не замечала ничего: казалось, это конец. Не видеть больше его – для меня это было самое страшное, что можно себе вообразить. Неужели я больше никогда не скажу ему: «Ты гений», а он не скажет: «Ты мой утенок»? Я пришла, упала на постель, рыдала. А мама шептала: «Лариса, ты спасла себя: ты бы не выдержала, ты бы умерла от любви! Ты спасла себя».

Звонил телефон, мама не брала трубку. Она знала: только скажи он слово – я сорвусь с постели, вытру слезы и побегу, поползу к нему, сделаю все, что он скажет.
Мама спасла меня от этого наваждения. Но не только мама – еще и «Современник»: благодаря театру я попала в такой интересный мир, что смогла обо всем забыть. Хотя и в «Современник» меня взяли в какой­то степени благодаря Глазунову. Когда после расставания с ним пришла пробоваться в театр, я была печальной, грустной, нервной девочкой – это все со мной сделал он. Такой себе неврастеник, столь любимый многими режиссерами психотип. Мое личное горе, моя худоба и прозрачность сыграли на руку: трагичность стала моей отличительной чертой, и так девочка с печальными заплаканными глазами попала в один из лучших театров страны.

трагичность стала моей отличительной чертой, и так девочка с печальными заплаканными глазами попала в один из лучших театров страны

Я всегда была «не советская»: если в каком-­то фильме нужно было играть иностранку, звали Кадочникову. Худоба, меланхоличность, бледность – я вовсе не походила на крепкую советскую женщину, которая и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет. Скорее я была похожа на француженку. Когда в Москве показали «Войну и мир» с Одри Хепберн, все начали говорить, что я – это она: «Лариска, тебе надо играть Наташу Ростову!»

А я чуть и не сыграла: ровно год мы с Сергеем Бондарчуком репетировали «Войну и мир». Вся Москва звенела: «Кадочникова сыграет Наташу Ростову!» Я была вне себя от радости: ходила, как Наташа, поворачивала голову, как Наташа, жила, как Наташа. Я даже перекрасила волосы: у меня были светлые, с рыжинкой, а я покрасилась в брюнетку – а этого, кстати, никогда нельзя делать заранее, не стоит торопить судьбу. Бондарчук сказал Олегу Ефремову, главному режиссеру в «Современнике», где я служила тогда, что я утверждена на роль, – и на студии начали шить костюмы, готовить для меня грим. И вдруг с «Мосфильма» перестают звонить – не звонят неделю, две, три. Я долго сомневалась, но все же решила действовать. Набрала номер, спросила что­то – и вдруг слышу: «Лариса, вынуждены сказать, что на роль утвердили балерину Людмилу Савельеву». Бондарчуку приснилось, что Наташа Ростова должна уметь танцевать…

Мама Ларисы — Нина Алисова, средина 1940-х

Я так рыдала! Думала, что умру. Это был второй раз, когда я могла покончить с собой, первый – после расставания с Глазуновым. Наташа Ростова была для меня любимой ролью, самой дорогой героиней – мне было больно с ней расставаться. С Бондарчуком мы потом встречались на кинофестивалях в Югославии, во Франции, но он ни слова не говорил, молчал. А однажды сказал Юре Ильенко: «Твоя жена – гениальная актриса. Сними «Бесприданницу» с ней». Вот так он извинился передо мной. Но я никогда не держала на него обиды: переплакала – и пережила. Я всегда была добрым, наивным ребенком. Меня кололи – а я прощала. Да и сейчас осталась такой.

Звонил телефон, мама не брала трубку. Она знала: только скажи он слово – я сорвусь с постели, вытру слезы и побегу, поползу к нему

Я счастливая женщина: в моей жизни в самые сложные ее моменты появляются необходимые люди. Так было с Юрой Ильенко, моим первым мужем, легендарным украинским кинооператором, – фактически он излечил меня от несчастной любви.

Неделями, изо дня в день, молодой красавец­оператор встречал у ворот театра с огромными охапками мимоз. Он падал в обморок, завидев меня, – практически так же незадолго до этого падала в обморок я при виде другого человека…

«Лариска, какой у тебя парень!» – говорили мне в театре. Ильенко за меня боролся как рыцарь. Вместе с ним за мной ухаживал еще один оператор, Саша Княжинский, и как-­то они провожали меня домой вместе. У дома Ильенко сказал Княжинскому: «Саша, уходи!» Тот ушел, а Юра спросил: «Можно я перезвоню завтра?» «Конечно, Юра», – ответила я.

Вскоре он пришел к нам домой, мигом очаровал маму. «Такой красоты юноша, такой чистоты. И он так тебя любит, Лариса!» – «А как же Глазунов?» – «Он садист, Лариса! А Юра тебя по­настоящему любит. Если он сделает тебе предложение, не отказывайся, Лариса!»

Действительно, че­рез три встречи он сделал мне предложение. Мне было 24 года, Юре – чуть больше: нам хватило всего нескольких встреч, чтобы понять, что мы хотим быть вместе. Да, я тогда не была влюб­лена, но его ухаживания были очень приятны. Он был невысокий, коренастый, крепкий и по­настоящему мужественный – мне очень нравится такой тип мужчин. Отсутствие папы сыграло свою роль в моей личной жизни: меня тянуло к сильным мужчинам, за спиной которых я могла спрятаться. Юра был именно такой. Он все умел: рисовать, шить, мастерить, строить, писать, готовил изумительно. Камера была его продолжением, он так и запомнился мне в юности – с огромной камерой на сильном плече. Первое время мы зарабатывали совсем мало – но и 150 рублей нам хватало для беспечной счастливой жизни.

«Нам нужно переезжать», – однажды сказал Юра.

Я понимала: этот момент должен быть наступить когда­то. Юра был киевлянином, не только по прописке, но и в душе: там был его дом, его ждали работа, семья, друзья. Москва была для него чужой. А еще Ильенко был ревнив: понимал, что в «Современнике» меня окружали роскошные мужчины, а во главе театра стоял Олег Ефремов, о темпераменте которого ходили легенды. В Москве говорили так: Ефремов ни одну молодую актрису не пропускает…

С мужем Юрием Ильенко в фильме «Мечтать и жить», 1974 год

Юра волновался, ревновал, хотел в Киев. А я понимала: жить на два дома не выйдет, это не семья. Хотя бросать «Современник» в здравом уме и трезвой памяти было грехом, это был один из лучших театров Москвы. Относились ко мне там прекрасно: Ефремов помогал и направлял, Евстигнеев поддерживал и защищал, Волчек называла своей любимицей, Игорь Кваша был настоящим другом. Каждый день был не похож на предыдущий: одновременно я могла репетировать два­три спектакля, в понедельник выходила в главной роли, а во вторник – в самой незначительной, коврик для главной героини расстилала. И никакой зависти не было: все друг другу помогали! Одним из моих любимых спектаклей был «Голый король» по пьесе Евгения Шварца, главную роль в нем играла моя подруга Нина Дорошина. Нина пришла в театр за несколько лет до меня и к тому моменту успела переиграть в самых знаковых пьесах Володина и Розова и стать ведущей актрисой «Современника». Нина знала: шварцевская принцесса – моя мечта.

«Может быть, Кадочникова попробуется в «Голом короле»?» – сказала однажды Нина Ефремову. И через какое­то время Ефремов ввел меня в спектакль… Это был пример настоящей дружбы, которую так редко встретишь в театре!

А потом я встретила Параджанова. Этот гениальный грузин появился в моей жизни в очень счастливый момент: мне было 25 лет, я молода и красива, любимица в театре, рядом – прекрасный муж.

«Я хочу познакомить тебя со своим режиссером, – сказал Юра. – Он как раз в Москве».
Было лето, светило солнце. Мы шли по улице Горького, периодически останавливались, целуя друг друга, и продолжали свой путь. Я жмурилась от счастья и не думала ни о чем. И вдруг увидела странного человека, сидящего на чемодане. Черный, кудрявый, маленький, крепкий, в свободном черном костюме и шляпе – ну Чарли Чаплин просто, инопланетянин посреди Москвы. Тогда я даже вообразить не могла, что этот «инопланетянин» изменит мою жизнь и сделает знаменитой на всю страну.

«Это моя жена, Лариса Кадочникова, актриса театра «Современник», – представил меня Юра. «Нет, это Мари­и­ичка!» – улыбаясь странной улыбкой, пропел Параджанов.
Я мало что поняла: сценарий будущего фильма не читала, о Параджанове ничего не слышала, да и сниматься в Киеве не планировала – под боком были легендарные «Мосфильм», студия Горького. Кроме как удивления, ничего другого Параджанов у меня не вызвал.

«Была не была!» – подумала я. «Съезжу на пробы в Киев, почему бы нет? К тому же вместе с Юрой».

Параджанов на пробах вел себя странно: что­-то лепил, клеил свои знаменитые коллажи и смотрел на меня искоса, из­под густых бровей. Говорил с характерным акцентом: «Лариса, возьми вот эту веточку и проведи ею возле лица. Левее, левее!»
Его манера работы была далека от реализма, которому меня учили и во ВГИКе, и в «Современнике». Я уехала и забыла о пробах, погрузившись в театр. А Юра мечтал, чтобы меня утвердили: это означало бы, что я переезжаю в Киев.

Потом позвонил Параджанов: «Лариса, вы утверждены. Решайте все вопросы в театре – вы должны немедленно на год уехать в Карпаты».

Кадочникова
С Иваном Миколайчуком в фильме «Тени забітіх предков» Параджанова, 1965 год

Я положила трубку и поняла, что дрожу. «Карпаты», «на год», «уехать» – стучало у меня в голове. Написала глупую записку Ефремову: «Отпустите, пожалуйста, меня на год в Карпаты, я еду сниматься к Параджанову. Снимите со всех ролей».
Ефремов вызвал меня на ковер: «Кто это такой – Параджанов?» «Режиссер. Там еще мой муж будет, оператор Юра Ильенко». «Не знаю таких! Ладно», – сказал Ефремов и подписал заявление. «Уходи!»

После этого, сколько бы мы потом ни встречались, он со мной даже не здоровался – так и не простил. Гордый был человек.

На год мы уехали в Карпаты: модница-­москвичка, играющая в «Современнике», приехала в горы, где никогда в жизни не была. Мы поселились в живописном селе в Ивано-­Франковской области, в символичном месте: именно здесь ровно за 50 лет до этого Коцюбинский написал «Тени забытых предков». Окна нашей с Юрой комнаты выходили на живописную реку Черемош, а в гражде – старинном гуцульском доме, в котором мы жили, – постоянно находились гуцулы: приносили рушники и одежду, еду и подарки, пели песни, шутили, угощали. Мы с Юрой счастливо сливались с местным пейзажем: погружались в водоворот гуцульской жизни, наслаждались буковинской природой – это и был, как я поняла позже, знаменитый метод Параджанова.

Поэтическое кино снимать по­другому и нельзя было. Параджанов брал меня, одевал в волшебные вышитые одежды, принесенные местными рукодельницами, водружал на голову венок и буквально бросал в кадр. А вокруг с камерой бегал Ильенко… «Историю любви нельзя снимать по графику!» – отмахивался Параджанов от тех, кто говорил, что на площадке мало порядка и мы не укладываемся в рамки.

Через несколько месяцев пришли первые отснятые кадры, и мы все вместе смотрели их в сельском кинотеатре. Внезапно оказалось, что все совсем не так, как нам представлялось: кино было слишком эмоциональным, и нам с Юрой ужасно не понравилось. Я, выученная во ВГИКе и воспитанная на реализме, ничего не понимала: мне казалось, что это какое-­то барахло. И мы решили: уходим.

«Вернусь в «Современник», брошусь в ноги Ефремову», – думала я.

Разъяренный Параджанов начал пробы на роль Марички: из Москвы, Львова, Киева в Карпаты съехались десятки актрис. В один из вечеров я стала свидетелем удивительной сцены. Внизу на площадке шли пробы с Аллой Бабенко, прекрасной актрисой и режиссером родом из Львова. Помню как сейчас: на нее падал мягкий вечерний свет, кадр был выстроен идеально, и она выглядела магически. Ей ничего не нужно было играть – она была Маричкой! Меня вдруг в дрожь бросило: «Какая я идиотка, что уезжаю!» Мне стало так больно от того, что я сознательно отказываюсь от чего­то особенного! На следующий день пришли новые отснятые кадры, я посмотрела и поняла: «Гениально». И мы остались.

Фото сверху: Лариса Кадочникова с Юрием Ильенко в 1976 году. Фото снизу: С аристархом Ливановым в фильме «Черная курица или Подземные жители», 1980 год

«Иди! Нет, стой! Повернись! Делай так, как я тебе говорю, и ничего не спрашивай!»
На съемках Параджанов был деспотом. Часто его манера общения со мной была именно такой – приказной. Но он всегда знал, что делал: например, максимально эффектно использовал в фильме мои выразительные повороты головы, которые говорили куда больше и куда красноречивее, чем любой текст.

На съемках Ильенко и Параджанов часто конфликтовали. Во время очередной ссоры Ильенко бросил ему: «Вызываю тебя на дуэль». «Стреляться будем на гуцульских пистолетах», – ответил Параджанов. 50 лет прошло – а я до сих пор не знаю, в чем причина… Оружие они взяли у одного из местных. На дуэль пришли с секундантами: Параджанов – с ассистентом, Ильенко – со мной. Дуэль назначили на мосту над Черемошем. Только Ильенко встал на мост, как вода снесла часть старых балок, и его пришлось вытаскивать из воды – в общем, дуэль сорвалась…

А потом мы проснулись знаменитыми. Премьера фильма состоялась в сентябре 1965 года в Киеве, в кинотеатре «Украина». Спустя год власти начали ограничивать показ поэтического кино, в том числе и «Теней забытых предков», но «Тени…» уже пошли по миру. На мировых кинофестивалях фильм получил больше 100 международных наград: Рим, Лондон, Париж рукоплескали нам, а мы не понимали, как быть – гордиться или волноваться, как воспримут успех в Союзе. Во второй половине 60­х я не вылезала из заграницы, правда, всегда находилась в компании строгих чиновников и кагэбэшников. Одна из самых важных поездок нам предстояла в Аргентину, на фестиваль в Мар­дель-­Плата.

Со Светланой Параджановой в 2010 году

«Берите мне билет в один конец», – трезвонил Параджанов по всем углам киностудии Довженко. Конечно, его не пустили. Отдувались за всю команду мы с Миколайчуком. На аргентинский фестиваль слетелись звезды со всего мира – с десятками чемоданов, переводчиками и помощниками. И мы – двое бедных артистов из Союза. Наш гардероб был невелик: у меня – сорочка, юбка и одно мини­платье, а у Миколайчука – два взятых напрокат свитера. В парикмахерской при роскошном отеле мне сделали самую модную прическу того времени – а­ля бабетта. На мне – тонкой, высокой и худой – она смотрелась эффектно, но, чтобы ее сохранить, пришлось спать сидя. Но по правде говоря, никому не было дела до того, как мы одеты и какая укладка у Кадочниковой – фильм Параджанова так любили, что мы были для всего мира небожителями.

Мы с Миколайчуком ничего не заработали: во всяком случае, я этих денег не помню. Это были копейки, сущие копейки. Да и не принято было кичиться заработанным. Мы с Юрой, например, никогда не считали денег, а заработанное тут же тратили. Юрин гонорар за «Тени забытых предков», например, ушел на мебель – получив деньги, мы тут же помчались и купили роскошную старинную стенку. Правда, в нашей квартире она не выдержала и недели – рассыпалась от веселых танцев, которые устраивали наши друзья. Я и сейчас, кстати, живу в этой же квартире на проспекте Победы – всего 40 метров, а сколько счастья было!

«Самая красивая пара Киева», -говорили про нас с Ильенко

Давали копейки, и я что­то себе покупала: платья, косметику. В Союзе красивых туфель, например, не было вообще, а я всегда была большой модницей и очень любила обувь. Однажды мы приехали на кинофестиваль в Лондон, вышли прогуляться по центру, а там – целые кварталы обуви! Я обомлела, бросилась по магазинам, мерила, крутилась у зеркала, смеялась! Как сейчас помню: на заработанные в Лондоне деньги – мне заплатили за выступ­ление на телевидении – я купила две пары обуви, юбку, потрясающую кружевную блузку и белые кружевные чулки. Приехав в Киев, облачилась в этот наряд и пошла в театр – дива дивой, гордая собой! Но в Киеве лондонскую моду не поняли – бабушки во дворе чуть не кричали от ужаса, мол, бессовестная какая, и мне пришлось все снимать, пока меня не заклеймили.

Самой любимой моей одеждой была черная шуба из гамадрила, купить которую меня заставил Параджанов. «Лариса, эта блестящая шуба создана для тебя!» – говорил он. И я надевала ее – эффектную, черную, в пол – и ехала на трамвае в театр, а в транспорте люди не отводили от меня взгляда и все норовили отщипнуть кусочек от шубы. А Ильенко ходил в модном джинсовом костюме, который я привезла ему из Европы.

«Самая красивая пара Киева», – говорили про нас. Хотя была и зависть, и шпильки в мой адрес: Ильенко был одним из главных на любой съемочной площадке, и все хотели ему нравиться.

Счастье никогда не длится вечно: однажды я поняла, что не единственная в его жизни. В конце 70­х я на целый месяц уехала в Польшу – меня пригласили сниматься в картине «Дом под дождем» польского режиссера Рышарда Бера. Юра был рад: там хорошо платили, а он как раз сидел без работы. Я отпросилась в театре и на месяц уехала в Польшу. И вот тогда между нами пошла трещина, которая вскоре превратилась в огромный разрыв.

Я прилетела на съемки, заселилась в отель и первым делом побежала к телефону, звонить домой. В трубке – женские крики, смех, шум: Юра принимает гостей.
«В Доме актера была читка нового сценария, а потом мы всей компанией переместились к нам», – кричит подвыпивший Ильенко. «Расскажи, кто у нас в гостях», – прошу я, почему­-то волнуясь.

Он дает трубку Тоне Лефтий, моей близкой подруге, и она перечисляет фамилии гостей. Называет фамилию одной женщины, и у меня вдруг екает сердце. Женская интуиция – сильная, но страшная вещь: когда что­—то случается, ты точно знаешь: это оно. Я прошу: «Тоня, проследи, чтобы вечером все ушли!»

Кладу трубку, падаю на постель и начинаю рыдать: я вмиг поняла, что эта женщина – его любовница, что она останется ночевать у Юры, в нашей маленькой квартирке на проспекте Победы, и что больше «самой красивой пары Киева» не будет. Наутро у меня съемки, самая важная сцена: расставание героя и героини. На площадке все давно ждут Кадочникову, я прихожу с большим опоз­данием, на мне лица нет. Но как ни странно, как раз это мое состояние и помогло мне сыграть сложную сцену с первого дубля так, как надо было. Все уже произошло: я потеряла мужа, а теперь, на площадке, я теряю любимого человека. После съемок мне аплодировали – так точно я вжилась в роль. А как горько мне было на самом деле!

Лариса Кадочникова в молодости
Портрет Ларисы Кадочниковой 1968 года

Прошел месяц в Польше. Юра звонил каждый день, объяснялся в любви, но я знала: он каждый день спит с другой. Спустя месяц я приехала домой с чемоданами, полными какого-­то барахла: в Киеве ничего не было, и я все покупала на съемках – одежду, обувь, что­-то для дома, друзьям, родителям Юры. Он встретил меня, начал признаваться в любви – точь­-в-­точь, как 17 лет назад, когда, будучи студентом ВГИКа, провожал тоненькую девочку с большими глазами домой. Через час я ушла на встречу, а по дороге, в нескольких шагах от дома, встретила ту женщину – она шла в сторону нашего дома. Веселая, с косичками… У меня мелькнула мысль: «Она идет в мой дом».
После этого я заболела: на нервной почве у меня началось кровотечение, и приходить в себя я уехала к тете. Домой вернулась через несколько дней без предупреждения. Стучу в дверь.

«Кто там?» – «Юра, это я, Лариса!» – «Убирайся отсюда. Иначе я вызову милицию!»
Он растерялся – я застала его врасплох. Я спустилась вниз, села у подъезда, через несколько минут выбежала она, промчалась мимо: раскрасневшаяся, пальто нараспашку. Позже вышел он, начал ругаться: «Что ты все переводишь в трагедию, не преувеличивай!» Но это был конец – грязный, некрасивый конец нашей некогда очень красивой истории.

С этого момента начался процесс развода: Юра хотел выгнать меня на улицу, забрать квартиру, но я пригрозила тем, что расскажу всем о его измене, и он отступил. Думаю, позже он каялся, но в тот момент, казалось, Юра меня ненавидит.

От предательства я спасалась… живописью. Я много лет рисую: живопись – мое второе призвание. В Стокгольме у меня купили два десятка картин, несколько – в Киеве. Это большая радость – найти себя в чем-­то еще, помимо своей основной профессии. Театр, кино – клиническая и хроническая зависимость от режиссера, коллег, репетиций и финансирования, а художник – независимая единица. Для меня это важно.

В моей семье прекрасно рисовал папа, так что, наверное, способности передались мне генетически. Помню, как показала свои наброски карандашом Параджанову, а он сказал: «Ты гениально рисуешь!» Это было в его стиле – он любил бросать слово «гениально».

Однажды я собрала свои наброски в папку и поехала в Москву – хотела показать знакомому художнику. Приехала на Арбат, думаю: зайду в мастерскую к Глазунову. Мы не виделись много лет… Он открыл дверь, спросил меня: «Чего в брюках?» Глазунов никогда не позволял мне носить брюки, считал, что настоящая женщина должна быть только в платье.

Илья Глазунов
Илья Глазунов, 1984 год

«А я теперь всегда в брюках», – сдержанно ответила я. – «Той Кадочниковой, что ты знал, больше нет. Я привезла свои рисунки». «Ну, покажи».

Взял папку, открыл, полистал и захлопнул.

«Что, не понравилось?» «Не мое», – отрезал Глазунов.

Этому человеку все время нужно было говорить, что он гений. А если ты не твердишь это, а показываешь что-­то свое, то ты уже не нужна. Я взяла папку, встала, попрощалась и ушла. Это была наша последняя встреча с Глазуновым. Хотя… могла быть и не последней. Пять лет назад мне позвонили с одного российского канала, сказали, что хотят снять большой репортаж о Глазунове, и приглашают меня «в кадр». Я приехала в Москву, меня встретили, отсняли материал с моим участием. О встрече с Глазуновым договорились в его московском музее: они должны были снимать репортаж о том, как Глазунов проводит мне, своей музе в прошлом, экскурсию по музею. Мы приехали в музей, ждем его час, два. Раздается звонок: Глазунова не будет. Оказалось, вчера ему сделали операцию на горле, он плохо себя чувствует и не приедет на съемку. Мы так и не встретились. Он испугался, думаю, посмот­реть мне в глаза. Бог ему судья. Что сейчас с ним, как он живет – не знаю. Но я – хорошо.

Все вокруг спрашивают, в чем секрет моей молодости. Секрет один: мне 36 лет, я абсолютно здорова, молода и счастлива. Я люблю, чувствую, живу! К врачам не обращаюсь принципиально. Я поняла: только начни лечиться – и тут же попадешь в цепкие лапы болезней. Мы, актрисы, существа с фантазией, такого себе можем нафантазировать! Однажды у меня уже так и было, я даже лечилась у Кашпировского. Конец 70­х: мы разошлись с Ильенко, параллельно у меня было много работы в театре, съемки в кино – нагрузка, одним словом, колоссальная. Я начала нервничать и болеть и никак не могла выкарабкаться из этого. Обратилась к Кашпировскому, и за три сеанса он меня вылечил – я освободилась от многих страхов. А после научилась справляться со своими страхами сама – думаю, женщина обязана уметь себе помочь.

Лариса Кадочникова
Лариса Кадочникова в золотистой шали, подаренной ей Сергеем Параджановым

Пластические операции, уколы ботокса – это не мое: я категорически против кардинальных мер. Я такая, какая есть – ни морщинкой больше, ни морщинкой меньше. Природа? Не знаю… Мое лицо живое: я смеюсь, хохочу без зазрения совести.

«Хохотушка!» – так называют меня друзья. Казалось бы, уже все лицо должно быть исчерчено морщинами из­за столь подвижной мимики, но нет. Гены? Наверное… Мама моя была роскошной женщиной и до последнего дня выглядела изумительно.

Я до сих пор замечаю, как на меня смотрят мужчины, особенно молодые: никакого богатства, никаких миллионов у меня нет, но они тянутся ко мне. Мне это нравится: почему бы и нет? Я никогда не выхожу на улицу ненакрашенной, это словно выйти на улицу раздетой. Легкий тон, ресницы, румяна и обязательно яркая помада – это мои правила хорошего тона. Кокетка? Пускай будет так!

секрет моей молодости прост: мне 36 лет, я абсолютно здорова, молода и счастлива

Поэтому, наверное, все мои мужья страшно ревновали меня к театру, поклонникам. Больше пяти лет у меня был поклонник, который ходил на все мои спектакли, а Юра ревновал постоянно. Хотя ревновать актрису – гиблое, безнадежное дело: поклонники – часть ее будней.

«Вы звезда, вы, наверное, со всеми спите», – говорили когда-­то мне. Очень жестко, обидно и грубо на меня вешали ярлыки, от которых было сложно избавиться. На самом деле легкомысленность и влюбчивость актрис – миф, нагнетаемый глупыми людьми. Напротив, я знала многих актрис, которые были куда более домашние и семейные, чем, например, мои подруги с другими профессиями.

С Адой Роговцевой в спектакле «Как важно быть серьезным», 1976 год

Театр – это ведь история не про кокетство и флирт за кулисами, театр – это второй дом, а может быть, даже и первый: выходя на сцену, я понимаю, что происходит что­то такое необыкновенное, что дает мне силы идти вперед. В Русской драме я с 1965­го. В этом году будет пятьдесят лет работы, но не отмечаю – это ли важно? В театр мне помог попасть Михаил Резникович. Мы встретились в гостях у Параджанова, тот представил нас друг другу:

«Лариса, вы же театральная актриса, вы в «Современнике» работали! Вам нужно работать в театре», – воскликнул Резникович. Помню, мы понравились друг другу с первого взгляда.

И через несколько дней я пришла на работу в театр. У Резниковича я сыграла символичную для себя роль – Ларису из «Бесприданницы», которую за сорок лет до этого в одноименном фильме Якова Протазанова исполнила моя мама. Мама приехала на премьеру в Киев: зал принимал меня восторженно, а мама плакала… «Бесприданницу» я играла несколько лет.

«Ты же не так много играешь сегодня», – говорят мне.

Но разве это так важно? Разве дело в количестве? Роли – мое богатство: они помогают справляться со всем. Мало кто по­настоящему понимает, что происходит с актрисой, когда она садится за гримировочный стол и начинает готовиться к спектаклю. А я – точно знаю. Ты садишься перед зеркалом, смотришь на себя, берешь в руки кисть, чтобы нанести первые штрихи грима, и вдруг понимаешь: это уже не Лариса Кадочникова, это – твоя героиня. Проходит полчаса, и ты готова к спектаклю: ждешь третьего звонка, переступаешь порог сцены – и попадаешь в другой мир. Я только об одном жалею в жизни – о несыгранных ролях.

С евгением Лазаревым в фильме «Василий Суриков», 1959 году

Когда­-то в свой спектакль «Дневник Анны Франк» меня звал великий Анатолий Эфрос – а я, юная, глупая и нетерпеливая, променяла Эфроса на кино. Мне хотелось сниматься, хотелось быть знаменитой здесь и сейчас, я не понимала, что тихий, улыбчивый Эфрос – гений, спектакли которого через пару десятилетий будут изучать в институтах. А еще не сыграла чеховскую Раневскую. Раневская – боль моя, моя мечта: мне кажется, я бы сыграла ее здорово. Но не случилось значит не случилось.

После того как умер Миша Саранчук, мой второй муж, я поняла, что нужно выбирать: или замыкаться в четырех стенах, или жить полной жизнью. Было сложно – Миша для меня был всем: отец, любовник, муж, брат, друг. А потом его не стало. «Как за каменной стеной» – суть этой банальной, но столь жизненной фразы я по­настоящему узнала именно рядом с ним. Миша был очень предан мне: я точно знала, что этот человек не предаст. Ради меня он отказался от театра – а что для мужчины может быть важнее карьеры? Как оказалось, любовь важнее. Когда Миша влюбился в меня, он был директором Русской драмы, и в какой­то степени его чувства сыграли с ним злую шутку. Мишу вызвали в органы и сказали выбирать: или театр, или Кадочникова. «Наверху» не могли потерпеть, что у директора академического театра будет роман с актрисой, работающей в этом коллективе.

Миша для меня был всем: отец, любовник, муж, брат, друг. «Как за каменной стеной» – суть этой фразы я узнала именно рядом с ним

«Кадочникову ни на одно кресло не променяю», – отрезал Миша и уволился.
Такой театр оставить! Я никогда этого не забуду! Буду благодарна ему до последнего своего дня.

Но у этой медали была и обратная сторона. Он был настоящий собственник: ревновал меня, никуда не пускал. Конечно, Миша безгранично ценил меня как личность, как актрису и художницу, но при этом требовал, чтобы я оставалась только его. Волновался, когда уходила куда­то одна, нервничал, когда задерживалась в гостях у подруги или на встрече с кем-­то. У меня было множество подруг, чьи жизни текли параллельно с жизнями их мужей: они отдельно обедали, по отдельности отдыхали и развлекались. Мы же всегда были вместе, и, как может быть иначе, Миша не понимал. Когда мне звонили, он мог сказать: «Она обедает, сейчас не может подойти». Порою именно он решал, что мне делать, куда идти и с кем говорить. Меня обижало это, хотя сейчас я понимаю: возможно, в этом был свой плюс, и именно это уберегало нашу семью от многих проблем.

С братом, знаменитым оператором Вадимом Алисовым, 2012 год

Годами у нас длилась одна и та же история: Миша приходил в конце спектакля, смотрел финал, встречал меня у гримерной с букетом цветов, и мы шли домой. Из года в год, изо дня в день – преданность, достойная восхищения. Может быть, ревновал, а может быть, скучал, не мог прожить и нескольких часов в разлуке. Это приятно и очень волнительно. Сейчас мужчины так не делают – а зря, это красивая традиция.

Сегодня вокруг меня много мужчин – талантливых, красивых, ярких. Неярких не люблю, признаюсь честно: меня притягивает только настоящий талант! Один из таких талантов – Костя Риттель-­Кобылянский, знаменитый оперный певец, потомок писательницы Ольги Кобылянской, звезда европейской сцены. Признаюсь: таких красивых и харизматичных мужчин я давно не встречала!

Кадочникова
С опернім исполнителем Константином Риттелем-Кобілянским, 2014 год

Мы познакомились летом прошлого года в Доме кино: я была не в настроении и не хотела идти на эту встречу, а она оказалась для меня судьбоносной. «Я не видел такой актрисы на Западе», – увидев меня, сказал Костя, давно живущий в Германии. «Вы – юная, нежная и очень сексуальная!» Вот такой была наша первая встреча – правда, это для меня она первая, а Костя, оказывается, давно знал меня. Он рассказал, как, будучи юным четырнадцатилетним мальчиком, встретил меня в киевском трамвае, был очарован с первого взгляда и, забыв куда ехал, выбежал за мной на моей остановке и шел позади меня до самого театра… А спустя почти сорок лет мы стали друзьями и коллегами: сейчас мы с Костей репетируем спектакль по пьесе Дарио Фо и планируем уже этим летом презентовать его в Украине.

Несколько лет назад я поставила себе цель: встречая талантливых людей, помогать им в силу своих возможностей. «У тебя талант продюсера», – говорят мне. Но я не продюсер – я просто друг: участвую в переговорах, езжу на фестивали, помогаю встать на нужный путь. Это дает мне стимул жить и работать. Ради своих протеже я готова на все.

Еще один друг – Игорь Горяный, большой украинский художник, картины которого есть во многих частных коллекциях Америки и Европы. Он – мой советчик и арт­критик: комментирует мои работы, помогал с организацией выставки, посвященной Параджанову. Эти люди – лучшее, что есть в моей жизни сейчас!

С художником Игорем Горяным, 2015 год

«Почему ты не уедешь путешествовать по миру? – спрашивают друзья. – Езжай в солнечную Италию: сядь на террасе в роскошном ресторане, пей вино, наслаждайся жизнью. Езжай в Америку – гуляй по Манхэттену, ходи в театры. Тебе так идет такая красивая жизнь! Будь ты французской актрисой, ты бы так и жила – красиво, праздно!»

Но праздная жизнь – не для меня: я уезжаю – и тут же начинаю скучать по театру. Я как кошка, которая всегда приходит домой. Не могу и не хочу без сцены: мои рабочие будни – интереснее, чем любой отпуск. И я благодарна судьбе за это.


Подготовлено по материалам журнала «Караван историй» (май, 2015 года)

Присоединяйтесь к нам в Facebook, Twitter, Instagram или Вконтакте и всегда будьте в курсе самых интересных новостей шоубиза и материалов журнала «Караван историй»