Двадцать лет назад, 15 июля 1997 года, при загадочных обстоятельствах был убит основатель модной империи Versace, создатель культа супермоделей, выдающийся кутюрье Джанни Версаче.

«Караван историй» рассказывает о жизненном пути маэстро и обстоятельствах его преждевременной смерти.


Выстрелы прозвучали на Оушен Драйв, в богемном районе Майами, в девять часов утра 15 июля 1997 года. Немногочисленные в это время прохожие даже не сразу поняли, в чем дело. Сначала они увидели Джанни Версаче, который не спеша шел по направлению к своей вилле, держа под мышкой свежие газеты. Его часто видели здесь именно в это время: знаменитый дизайнер любил по утрам пить кофе не дома, в роскошной гостиной, за застеленной кипенно-­белой скатертью и уставленной старинным столовым серебром столом, а в прибрежном кафе. Там он удобно устраивался и, прихлебывая горячий кофе, бегло просматривал свежую прессу. Потом, гуляя, возвращался домой.

Район, в котором он жил, был настолько тихим, что кутюрье поз­волял себе тут – в единственном месте мира! – ходить без охраны. Поначалу на догонявшего Версаче человека никто не обратил внимания: он шел быстро, но не бежал, как будто что-­то хотел сказать или передать дизайнеру. Никому из видевших его, включая самого Джанни, слышавшего торопливые и уверенные шаги за спиной, это не показалось подозрительным.

Вилла Джанни в Маями

Два человека: палач и его жертва – сравнялись, когда Версаче уже был на пороге виллы. Джанни сделал несколько шагов по ступенькам, ведущим к черным кованым воротам, и в это время преследователь окликнул его, а когда тот повернулся, достал из кармана пистолет, приставил его к голове дизайнера и дважды выстрелил. Затем, повернувшись, торопливо, но не срываясь на бег, пошел прочь. На свою жертву – императора мировой моды, владельца огромного состояния, который остался лежать в медленно расползавшейся под ним луже крови, – он даже не взглянул…

Само рождение во многом определило его будущую жизнь: Джанни Версаче появился на свет в небольшом городке Реджо­ди­-Калабрия на юге Италии, в костюмерной маленького ателье Francesca Versace Elle, принадлежащего его матери. Родильной палатой для нее стала крохотная примерочная. Семья жила небогато, и, чтобы хоть немного заработать, Франческа практически жила в ателье – проводила там дни, включая выходные, вечера, а иногда, если нужно было доделать срочный заказ, и ночи.

Когда начались схватки, она просто не успела доехать до роддома, поэтому первым, что увидел маленький Джанни в своей жизни, были огромные старинные зеркала, невесть каким чудом уцелевшие в боях Второй мировой, и красивые платья, висящие на блестящих металлических кронштейнах.

– Твой сын родился среди лекал, отрезов ткани и выкроек, – сказала Франческе пожилая уборщица, помогавшая принимать роды, – быть ему дамским портным.

Добрая женщина в общем­то была недалека от истины, но судьба приготовила новорожденному полную взлетов и падений жизнь, куда более драматичную, чем размеренное существование провинциального портного.

Пока его ровесники играли среди развалин, оставшихся после землетрясения 1908 года, которое разрушило Реджо­ди­-Калабрию чуть ли не до основания, маленький Джанни все свободное от учебы время проводил в ателье у матери.

Ему казалось, что Франческа гораздо больше любит его брата Санто и сестру Фортунату, которая умерла маленькой. Отсутствие материнской ласки мальчик старался компенсировать количеством времени, проведенным рядом с ней. Вскоре родилась младшая сестра Донателла, но отношений между матерью и сыном это не изменило, поэтому он по-­прежнему сидел около нее и не покидал стен ателье, даже когда его прогоняли, – делал вид, что уходит, отсиживался, спрятавшись за пыльной плюшевой занавеской или старинной, украшенной вышитыми павлинами ширмой, и снова возвращался. Став знаменитым, Версаче скажет, что абсолютно все, сделанное им в жизни, преследовало одну­-единственную цель – добиться внимания матери.

Пока же он как завороженный мог часами смотреть, как мать, благоговейно перекрестившись, раскладывает на столе ткани – переливающийся в свете электрических ламп и теплый на ощупь бархат, струящийся, словно вода, шелк, или узорчатое кружево и скромный штапель, или изнеженный батист. Вот она что­-то отмеряет старым, видавшим виды сантиметром, рисует кусочком сухого мыла силуэт будущего платья или юбки, а потом по белым линиям тяжелыми металлическими ножницами отрезает куски ткани и сшивает их на старой швейной машинке, сдувая с вспотевшего лба растрепавшиеся и приклеившиеся к нему волосы.