4 августа 1854 года родилась Мария Заньковецкая — гениальная актриса и примадонна украинской сцены конца ХІХ века. Она была законодательницей мод и самой желанной женщиной своего времени, но ее сердце всю жизнь было отдано одному мужчине — актеру Николаю Садовскому, ради которого она бросила мужа и терпела измены.

Ей удавались самые разные роли, нею восхищались Чехов и царица, но тяжелее всего ей было играть вечно прощающую и понимающую жену взбалмошного гения с задетым эго.


…Женщина стояла у широко распахнутого окна. Тяжелый витой шнур с кистью на бархатной шторе, развеваясь на ветру, время от времени хлестал ее по лицу. Где-то на горизонте из-за крыш домов поднимался алый диск солнца, и в его первых лучах лицо женщины казалось совершенно белым. Она простояла так всю ночь… Пальцы, судорожно вцепившиеся в подоконник, казалось, окаменели. Да и сама она скорее была похожа на изваяние. Где-то в глубине дома послышалось движение — проснулась прислуга…

Поздно… — подумала женщина. — Надо бы раньше…» Это была первая более-менее связная мысль, пришедшая в голову после бессонной ночи у распахнутого окна. Она посмотрела вниз, на мостовую. И вдруг ясно увидела на ней себя — распластанную, неподвижную, с раскинутыми руками и остановившимся взглядом.

Струйка крови у виска… Взметнувшийся подол кружевного пеньюара… Длинные распущенные волосы стелются по грязному булыжнику…

Вокруг — толпа зевак:

— Да это же Мария Заньковецкая!

— Кто такая?

— Комедиантка из театра!

— Не комедиантка, а примадонна! Бедненькая, что же с ней случилось?

— Любовник бросил!

Женщина резко тряхнула головой. Какой позор! Одно видение сменилось другим. Вот она, бледная, с распущенными волосами, со струйкой калинового сока на виске, медленно поднимается с мостовой — и дотошные обыватели в ужасе отшатываются, крестятся, нервно хватают ртом воздух, падают в обморок.

А она стряхивает с себя маску несчастной брошенной возлюбленной и гордо выпрямляет спину. А потом кланяется на бис. И восторженные, очумевшие зрители захлебываются от восторга, аплодируют, стучат ногами, выкрикивают ее имя сотни и тысячи раз! Занавес…

Женщина захлопнула окно. Спектакль окончен. Вспомнились слова руководителя театра Марка Кропивницкого: «Прежде всего ты — актриса. Живи на сцене! Только там твой дом. И любовь. И страсть. Если так не можешь — возвращайся в гарнизон к мужу».

От этой мысли Мария вздрогнула. Сколько сил и душевного здоровья потрачено на то, чтобы уйти из дому с театральной труппой, оставить все — отца, мать, сестер, братьев, покрыть себя позором перед обществом, бросив мужа, и жить в гражданском браке с актером, пусть и гениальным.

Украина — не Франция, где Сара Бернар могла позволить себе все! А здесь — проклятие отца, сплетни, преследование церкви и… захлебывающаяся восторгом публика Киева, Петербурга, Москвы… Как странно все-таки складывается жизнь!

Марія Заньковецька
Юная Мария

Было детство в маленьком живописном поместье в селе Заньки Черниговской губернии Нежинского уезда, большая семья, в которой она была седьмым и самым любимым ребенком, крепостная капелла, которой руководил отец-помещик.

И это шло вразрез с дворянскими правилами — обычно хозяева предпочитали брать на должность руководителя хора крепостного капельмейстера. А Константин Адосовский отдавался этому делу со всей нерастраченной страстью к музицированию, и домашний хор помещиков Адосовских считался лучшим в губернии.

Да и воспитание было отнюдь не дворянское! Большую часть времени Маня проводила на природе, среди крестьянских детей. А однажды едва не ушла за цыганским табором.

Дом Адосовских в селе Заньки Нежинского уезда

Вот оно — первое и самое яркое впечатление детства! Тогда она, семилетняя, выбежала за ворота усадьбы, никем не замеченная прошлась селом, вышла в поле. И увидела настоящую декорацию к спектаклю о любви гордых цыган Алеко и Земфиры: яркие шатры, разноцветные цыганские шали, звенящие дукаты на смуглых шеях, костры, гитары, скрипки, кони… Как завороженная, смело направилась к табору и целый день играла с «черными детьми», впитывая в себя захватывающие истории из кочевой жизни.

Домой вернулась под вечер. Родители, метавшиеся у ворот усадьбы, так и ахнули: девочка была совершенно голая. Только на ноге болтался спущенный чулок.

— Я все деткам отдала, — просто объяс­нила она, — и платье, и туфли, и белье. Только чулочек оставила, чтобы совсем раздетой не идти!

— Хорошо, что хоть сама вернулась! — всхлипывала перепуганная мать.

Кто мог знать, что спустя годы она уйдет из дому навсегда. Уйдет не за цыганским табором — за театральной труппой, чтобы вот так же отдавать все, до последней нитки, публике.

Старшая сестра Лидия (слева) была наперсницей всех тайн Машеньки

…В остывшую за ночь спальню осторожно постучали. Вошла горничная с подносом. На нем, как обычно, чашка кофе и утренняя газета.

Вчера шла «Наймичка». В первом ряду, как всегда, было много критиков, значит, сегодня уже могут быть отзывы. Как быстро способна пройти боль. Мария улыбнулась. Вот они, сила и магия сцены! Развернула «Новое время», впилась глазами в строчки:

«К нам впервые приехала труппа Кропивницкого. Почти все они — дворяне, офицеры, вообще люди из интеллигентной среды. Не потому ли эта труппа так сыгранна и проявляет такую интеллигентность в своей игре… — пишет известный русский писатель, театральный критик и драматург Алексей Сергеевич Суворин. — Госпожа Заньковецкая прекрасна в драме, прекрасна в танце и хорошо поет. Это актриса с талантом большим, самостоятельным, оригинальным, никому не подражает. Натура, вся сотканная из чутких нервов… Я прямо говорю: другой такой актрисы я не видел. Я сравнил бы ее с Сарой Бернар, но эта акт­риса никогда меня не трогала, тогда как у госпожи Заньковецкой очень много чувства и нервности в игре, что я всегда предпочитал искусству. По нашему мнению, г-жа Заньковецкая — феномен!»

Едва успела дочитать последнюю строчку, как в прихожей тихо звякнул колокольчик над дверью. Он всегда звенел одинаково, предупреждая о приходе посетителей, друзей, поклонников, критиков. Но — странное дело! — Мария всегда безошибочно угадывала по особенному мелодичному и тревожному звону, когда приходил он, Николай Садовский… Что это было — интуиция, тонкость актерской натуры или же просто любовь?

Внезапные исчезновения ветреного возлюбленного повторялись почти в каждом городе, в котором они гастролировали. И каждый раз Мария принимала клятвы, заверения в любви и прощала. Но почему-то вчера ее сердце не выдержало. Хотела выброситься из окна, чтобы прекратить страдания…

микола садовський
Николай Садовский

Мария мельком взглянула в зеркало: лицо осунулось, обветрилось за ночь, проведенную у распахнутого окна, щеки все еще покрыты лихорадочным румянцем. Он, конечно, заметит все это! Мария быстрым движением пригладила волосы, непринужденно закинула ногу на ногу и погрузилась в чтение газеты. Фарфоровая чашечка с кофе слегка подрагивала в ее руке. Прислушалась к движению на лестнице… «Не прощу!» — пронеслось в голове.

А через несколько минут он уже сидел у ее ног — артистичный, страстный и, как всегда, искренний. Подкупающе искренний, словно ребенок.

— Пусто кругом… Пусто и в душе моей, — бормотал виновато, уткнувшись в ее колени. — Я хожу как убитый, как приговоренный к смертной казни… Почему мы, любя друг друга, не можем не ссориться? Бог свидетель — люблю я лишь тебя одну и никогда никого другого любить так не буду! Отчего ты такая подозрительная? Ты ведь моя, моя единственная, клянусь небом! Давит на меня твоя слава. Ничтожеством себя чувствую…

Вот оно — самое главное! Вот и вся разгадка ее постоянных душевных мук, ее ревности. Марию неожиданно пронзила мысль, что ее ревность к мимолетным увлечениям — ничто по сравнению с его — к сцене, к успеху. Ведь не о нем, а о ней сказал Антон Павлович Чехов: «Страшная сила». А создавая одну из своих лучших пьес — «Чайку», — «списал» образ Нины Заречной не только с великой Веры Комиссаржевской, но и с Марии Заньковецкой, наслушавшись ее рассказов о домашнем театре, липовой аллее и озере, у которого она разыгрывала сценки.

Заньковецкая в роли Ивги Цвиркун в оперетте Н. Лысенко «Черноморцы»

Ведь это ее сравнивали с великими Элеонорой Дузе, Сарой Бернар, Марией Ермоловой, это ей выдающиеся современники посвящали сотни серьезных статей и монографий. Разве все это идет в сравнение с его мелкими случайными связями, после которых он вот так сидит у ее ног?! И разве не заслуживает прощения тот, кто сотворил это чудо? Мария медленно опустила руку на его голову. Если бы это была пьеса, подумала она, следующее действие перенеслось бы в глухой замок в селе Бендеры. И продолжилась бы так…

…Молодая жена бравого полковника Алексея Хлыстова выходит к гостям, среди которых — местная интеллигенция, военные, их разнаряженные жены.

— Спой, Машенька! — приказывает муж.

Женщина садится за рояль, поет вполголоса, в котором уже угадывается великолепное меццо-сопрано. И вдруг к пению присоединяется мягкий теплый баритон. Один из гостей — Николай Тобилевич, красавец офицер, герой российско-турецкой войны, — отделяется от круга гостей, подходит к роялю, поет, пристально глядя ей в глаза. Что это был за дуэт! Еще никогда Машенька Адосовская-Хлыстова не пела так страстно, так хорошо. Гости притихли, женщины переглянулись. Ничего не замечающий муж довольно потирал руки — вот, мол, какое у меня сокровище!

С такой женушкой можно вполне дослужиться до генерала, переехать в столицу. Он не догадывался, что в этот миг все и свершилось. Судьба этих двоих была предопределена. Отныне исчезнут в декорациях мелочного обыденного быта офицер Тобилевич и гарнизонная женушка Хлыстова, а вместе с этой песней родится самый яркий сценический дуэт — великие актеры Николай Садовский и Мария Заньковецкая.

Заньковецкая и Садовский

…Закончилась песня. Пауза тянулась бесконечно. Наконец раздались бурные аплодисменты, восторги, поздравления. «Я тебя люблю! Я увезу тебя отсюда!» — прочитала молодая женщина в глазах офицера. «Я согласна!» — взглядом ответила она.

Занавес!..

— Встань, душа моя, — ласково сказала припавшему к ее коленям мужчине. — Успокойся. Я тебе верю…

Последнее произнести было труднее всего. Садовский охотно поднялся, сел напротив. Ей хотелось вести себя как можно непринужденнее, проще, как бы вела себя какая-нибудь простонародная героиня из очередного спектакля. Ведь умела же она, Мария Заньковецкая, достоверно изобразить и простую крестьянку, и блудливую монахиню, и темпераментную цыганку. Как повели бы себя они? Что сказали бы неверному возлюбленному?

Мария молча смотрела на выразительное красивое лицо своего гражданского мужа и, как всегда, восторженно следила за его грациозными движениями, не могла не восхищаться гордой осанкой, правильными и четкими чертами лица, мягким, вкрадчивым баритоном. Да, он не мог принадлежать только ей — пришла в голову грустная мысль. Но отчего она может?! — промелькнула другая. И единственная преграда к покою и тихому счастью — сцена. Слишком они похожи, одинаково талантливы.

Украинские актеры труппы Марка Кропивницкого во время гастролей в Петербурге, 1886 г. Слева за столом — Н. Садовский, справа — М. Заньковецкая

Беда лишь в том, что критики в один голос твердят, что Мария Заньковецкая «вдохнула новую жизнь в актера Садовского» и что она «явно доминирует» в этом дуэте. Вот хотя бы эта, последняя статья, в которую Николай после полученного прощения страстно впился глазами:

«Творческое общение с Заньковецкой показало Садовскому, что драматическая сила не требует грубости, что темперамент должен подчиняться высшим требованиям художественного замысла, что размах страстей художественно ценен лишь тогда, когда он не разрушает художественной целостности образа, не затемняет идею, вложенную драматургом в образ. Без Заньковецкой актеру грозит утратить строгость художника…»

— Да они все словно сговорились!

Мария вздрогнула от шелеста сминаемой газеты.

— Оказывается, я без тебя — ничто? — с горечью продолжал он. — Нет, пора покончить со всем этим!

— Ну что ты, — испугалась Мария. — Как же я без тебя, глупенький?! Я ведь такая трусиха… А помнишь мой дебют?.. Я тогда чуть не умерла. И если бы не ты…

Ей хотелось сказать совсем не это! Если бы она не боялась обидеть, задеть его и без того больное самолюбие, она бы заговорила именно о том, о чем писали критики, дала бы ему путеводную нить, которую он начинал утрачивать, попыталась бы проанализировать его последние работы. Но в эту минуту в Марии заговорила не актриса, а женщина. Женщина, которая боится потерять гордого возлюбленного.

И ей нужно было нежно промурлыкать о своем поклонении, о своем полном растворении в лучах любимого мужчины, попросить поддержки, стать маленькой и беззащитной. И следующий акт жизненной пьесы, в котором она принимала участие, сменился бы сценой четырехлетней давности, происходившей в Елисаветграде в ноябре 1886 года…

…Зал был переполнен. За кулисами тоже собралось немалое количество народу — артисты наблюдали за игрой дебютантки. Впервые на профессиональную сцену вышла дворянка, «белая кость», а проще говоря — выскочка. Бросила мужа, отказалась от семьи, была проклята собственным отцом и вот теперь собирается доказать, что она — актриса. И не просто актриса, а несравненная примадонна, которая способна сыграть Наталку-Полтавку в одноименной пьесе Котляревского.

Мария в постановке «Глитай, або ж павук» Кропивницкого

Женщина на сцене допела арию и… услышала дикий хохот. Она сразу не поняла, откуда он раздается — казалось, он звучал везде, зловещим эхом отражаясь в стенах темного зрительного зала. Отбросив коромысло, Мария… потеряла сознание.

Ведра со звоном покатились в разные углы сцены.

«Дайте занавес!» — закричал режиссер. И тяжелое алое полотно поползло вниз, скрывая под собой безжизненное тело. Зрители затаили дыхание.

Смех за кулисами резко оборвался. Артисты виновато переглянулись. Вот уж, действительно, «белая кость», неженка! И все же спела она хорошо. Нет, не просто хорошо — замечательно. Только сможет ли продолжить спектакль?

Над молодой актрисой склонился доктор. Она наконец-то приоткрыла глаза и разрыдалась. До начала второго действия оставались считаные минуты, нужно было взять себя в руки. «Маруся, вставай», — приказала сама себе. Оглядела недоброжелателей — они стыдливо прятали глаза и молчали…

С тех пор трагические сцены — будь то безумие Елены, слезы наймички Харитины, страстные признания цыганки Азы — удавались ей так, что из зрительного зала, как правило, выносили нескольких впечатлительных зрительниц, упавших в обморок.

марія заньковецька
Заньковецкая в роли цыганки Азы в пьесе Старицкого «Цыганка Аза»

С тех пор во всех городах, где играла Заньковецкая, под театром дежурили кареты с красными крестами на боках. Однажды один из коллег по сцене, Панас Саксаганский, вполне серьезно обмолвился: «Она могла слезами затопить весь театр!»

Часто ее перевоплощений пугались и сами актеры. Однажды Мария была свидетельницей, как молодой Борис Романицкий, игравший с ней в пьесе «Не судилося», долго не мог прийти в себя, рассказывая после спектакля артистам о недавно пережитом шоке:

— Подбегаю к Заньковецкой, наклоняюсь над нею, чтобы, как расписано в мизансцене, поднять и унести за кулисы, беру за руку — а рука просто деревянная, смотрю в окаменевшее лицо… — тут он залпом влил в себя рюмку водки. Слушатели замерли, затаив дыхание:

— И что же?!

— Вижу, она и действительно в обмороке! В ужасе размышляю, что же делать? И… слышу ее шепот: «Чего ты стоишь, дурак, бери и неси!»

— При этаком талантище, и так проста! — подхватил разговор один из молодых актеров. — Борщи варит, пирожки печет…

— А что с ней господин Садовский делает… — начала было одна из актрис и осеклась, заметив Заньковецкую в углу сцены.

Сцена из водевиля Марка Кропивницкого «По ревизии». Мария Заньковецкая (вторая справа) в роли Приськи

Мария поежилась. Стряхнула с себя это неприятное воспоминание.

Подобных было слишком много, а ей сейчас необходимо успокоить любимого. В конце концов, если бы не он, не узнать бы ей тех подлинных чувств — от приступов безумия до глубокой и преданной нежности; не передать их на сцене так убедительно.

— Вот увидишь — ты меня бросишь первой! — вдруг сказал Садовский.

— Как ты можешь говорить такое? — вспыхнула Мария. — Ради тебя я живу во грехе, проклята церковью, собственным отцом. Кроме того…

Она осеклась. Стоит ли признаваться в еще одном «гражданском грехе», а точнее — в небольшой женской хитрости, на которую она пошла ради него? Нет, об этом он знать не должен, решила Мария, хватит и других переживаний. Хотя эта тайна тоже не давала покоя: узнав, что ее возлюбленный младше на два года, она при обмене паспорта «помолодела» на шесть лет. И теперь нужно соответствовать, вести себя как младшая!

— Еще кофе? — смиренно спросила она.

— Достаточно!

Он надулся как ребенок. Впрочем, неудивительно, мужчина, да еще и актер, навсегда остается ребенком. Мария улыбнулась и едва удержалась, чтобы не рассмеяться внезапно пришедшей мысли: что за чудеса, что за парадоксы непостижимой мужской души и женского смирения! Сегодняшнюю ночь он провел с очередной «кошечкой» (так он сам называл своих поклонниц), она — у раскрытого окна с мыслью о самоубийстве. И что в результате? Именно она чувствует себя виноватой! С испугом и трепетом заглядывает в глаза, пытается найти аргументы в его пользу, успокаивает, боится, что он без нее пропадет…

Ах, если бы уважаемая публика могла себе представить, как начнется утро той, которой вчера великая княгиня Елизавета Федоровна, жена брата российского самодержца, в Мариинском театре преподнесла бриллиантовую брошь! Вот она лежит на туалетном столике, переливаясь в лучах утреннего солнца, а рядом с ней и письмо княгини: «Милая государыня Мария Константиновна…» И дальше — слова восторга и преклонения…

Вряд ли когда-нибудь доведется надеть этот поистине королевский подарок — все платья актрисы элегантны, но слишком просты, почти простонародны. Но в этом-то и вся прелесть! Не зря же к каждому спектаклю Мария заказывает по десятку платков с национальным орнаментом — обычный атрибут любой простой крестьянки в украинском селе на ее родной Черниговщине. И они идут нарасхват.

Мария Заньковецкая в «Наймичке»

Знатные дамы, увешанные драгоценностями, толпятся под дверьми ее уборной, чтобы получить в подарок платок «сиротки Харитины»! Есть такой и у великого писателя Льва Николаевича Толстого, который он попросил у актрисы как реликвию, посмотрев спектакль «Наймичка».

Вот это действительно дорого ее сердцу. И все же главное для нее, наверное, то, что благодаря ее славе театр Кропивницкого добился сенсационного на ту пору приглашения — выступить на лучших сценах Петербурга и Москвы. А ведь до этого ему не разрешали работать даже в Киеве! Удивительно: столичное общество называет ее «львицей петербургского сезона», в зрительном зале звучит русская, французская, английская речь, а на сцене — украинская! Это ли не настоящий триумф украинского театра, украинских драматургов?!

Мария снова улыбнулась, вспомнив, как во время ее зажигательного танца нарядные дамы и их спутники во фраках вскочили с мест и танцевали вместе с ней, а потом самые отчаянные бросились на сцену, на руках вынесли на ее середину Марка Кропивницкого и принялись качать прямо во время спектакля! Вот что произошло вчера.

А то, чем закончился вечер, уважаемой публике знать не полагается.

Занавес!..

— Давай не будем ссориться, — миролюбиво промолвила Мария. — Сегодня вечером даем «Назара Стодолю», будет сам император Александр. Нам обоим нужно быть в форме.

А сердце сжалось при одном только названии драмы Тараса Шевченко. Именно в ней они играют такую любовь, перед которой меркнет все остальное. Она всегда с трепетом играла сцену ночного свидания, в которой ее героиня Галя грациозно прячет замерзшие ножки в шапке Назара.

С каким удовольствием и радостью она бы сейчас вот так же отогрела свое сердце на груди любимого. Если бы… если бы не пахло от него чужими духами…

— Хорошо, — весело согласился он и пропел своим бархатным баритоном: — Забудем все и все начнем сначала!

И Мария вдруг ясно увидела, как рушится их любовь, словно карточный домик.

Допив кофе, он, как ни в чем не бывало, поцеловал ее в висок:

— Поеду-ка на обед к Кропивницким. Нам многое нужно обсудить. Не скучай без меня, моя рыбка. И не смотри так саркастично — этот взгляд меня убивает!

Хлопнули двери. Улетучился шлейф чужого приторного аромата…

Мария упала на расстеленную с вечера, но не смятую постель. Ноги гудели, щеки запылали с новой силой. Только сейчас она ощутила, как устала за эту долгую ночь, которая могла бы закончиться на холодной мостовой под пристальными взглядами случайных прохожих.

…Вечером они давали двадцать второй по счету спектакль, и улицы, как и в прошлый раз, были перегорожены полицейскими кордонами, зрители огромной вереницей стояли у театра, надеясь попасть хоть на третий акт.

А на сцене Галя-Заньковецкая прятала окоченевшие ножки в шапку Назара-Садовского. Он снова смотрел на нее так, как не смотрел ни на одну женщину в мире. И она снова задыхалась в горячих волнах страсти, любви и отчаяния.

«Никого не буду любить так, как тебя! — прочитала в его глазах. — Ты меня бросишь!» — «Я тебе не верю… — ответила взглядом, — но не оставлю никогда!»

Ничего не подозревающие зрители разразились шквалом аплодисментов.

Занавес!..

«…Извините меня, Николай Карпович, что я не лично выразила Вам мою благодарность за Ваше любезное приветствие». Перо предательски дернулось в руке, и на листке расплылась большая клякса. Пришлось взять новый. Мария Константиновна на минуту задумалась, переписав первые несколько официальных строк.

Прошло уже много лет после расставания в 1909 году. Недавно Николай Садовский передал через друзей десять долларов и поздравления с сорокалетним юбилеем сценической деятельности. Мария знала, что его актерская и личная судьба в Чехии, куда он эмигрировал после революции 1917 года, складывается не лучшим образом. Но к моменту, когда он собирался покинуть родину, она уже не имела на него никакого влияния и давно не видела, расставшись с труппой.

После революции 1917 года Николай Садовский (в центре) эмигрировал в Чехию и организовал там свой театральный коллектив

«Получила ваше письмо именно в то время, когда лежала больная с высокой температурой, и поэтому за меня, по моей просьбе, ответил мой врач…» — продолжила писать Мария Константиновна.

И вдруг в памяти так ясно всплыли строки из его письма, которое он писал ей много лет назад, безумно влюбленный, пылкий, готовый ради нее на все: «Пиши мне, моя птичка, хоть несколько слов… Мне будет радостно хотя бы твой почерк увидеть на бумаге…»

Да, почерк — вот единственное, что не изменилось в ней с тех пор!

Наверное, он там, в чужой стране, и теперь был бы рад прочитать слова, написанные ее рукой.

«Я все болею и сейчас больна, пишу с трудом, — снова взялась за перо Заньковецкая. — Мне передали, что я поступила невежливо, не написав Вам лично, а поручив это сделать кому-то, и что этим Вас оскорбила. О Боже правый! Я так далека от оскорблений. Мне так недолго осталось жить — не хочу никого оскорблять…»

И снова память отозвалась его давнишними строчками: «Словно камень душит мое сердце, мою душу то, что я сейчас далеко от тебя, не могу своим советом поддержать твой дух!.. Если бы мне Бог помог дать тебе другую, лучшую жизнь, то тогда я был бы самым счастливым человеком в мире!»

Мария Константиновна грустно покачала головой и дописала последние строки: «Спасибо за все. Желаю Вам всего самого хорошего. М. Адосовская-Заньковецкая».

Вот и поговорили…

Три года спустя, в 1926-м, актеру и режиссеру Николаю Садовскому разрешили возвратиться на родину, и он продолжил играть в театре, снимался в кино, обучал актерскому мастерству юные дарования. И ни разу не смог снова встретиться с Марией, боялся увидеть ее морщины, ее немощь.

мария заньковецкая

Как оказалось — напрасно! До глубокой старости Заньковецкая пользовалась безумным успехом у мужчин. Они задаривали ее цветами, стояли у подъезда, ради нее меценаты давали деньги на постановку спектаклей. В шестьдесят она, стройная, подвижная, играла молоденьких девушек и вызывала дрожь в своих молодых партнерах. Но… сердце ее оставалось холодным, а жизнь вне сцены — одинокой. Потому что, по ее же словам, была «однолюбом»…

Садовский больше не увидел ее никогда. Но она увидела его!

Тогда семидесятилетняя актриса уже не выходила из квартиры родственников, доживая свой век на улице Красноармейской в Киеве. Узнав о смерти бывшего возлюбленного, она попросила, чтобы похоронная процессия прошла мимо ее дома.

С трудом поднявшись с постели, стояла у окна и смотрела вниз…

«Прощаю тебе все!» — сказал ее взгляд. И на этот раз остался без ответа.

Занавес…

 

Ирэн Роздобудько

Фото предоставлены Государственным архивом кинофонофотодокументов
г. Киева.


Впервые опубликовано в журнале «Караван историй» №1 (январь 2015 г.)

Смотрите также:

Леся Украинка — украинская суперзвезда, которую мы до сих пор не знаем

Революционер и сердцеед. Почему Иван Франко не хотел брака по любви

Лариса Кадочникова о безумной любви и вечной молодости